«В 1921 (кажется) году Владимир Ильич послал меня в Берлин к Горькому с собственноручным письмом. К тому времени Горький уже порвал с Роде, но я этого не знал. Роде встретил меня в Штетине — пышно, приготовил мне в вагоне целое отделение и ввел туда двух девчонок, одну немку, одну русскую. Ехавший со мною Шаляпин сказал ему: «Убери этих б. Ты не в ту точку бьешь». Он девчонок убрал, но, привезя меня на Фридрихштрас- се, ввез меня в гостиницу «Russische Hoff»[132], белогвардейское гнездо. А я не знаю, что это за гостиница, останавливаюсь там с письмом Ленина, с кучей конспиративных бумаг. Номер у меня был роскошный, с ванной и уборной, но я так взволновался, что у меня расстроился живот и я сгоряча(!) попал в женскую уборную. Сижу и слышу: женские голоса; а гостиница большая, уборная полная. Я 40 минут ждал — не уйдут ли женщины. Но одни уходят, другие приходят. В конце концов я выскочил, все страшно завизжали, и в результате меня оштрафовали на 200 марок за вторжение в дамскую уборную. Я позвонил в наше посоль- 1933

ство. Мне говорят: зачем вы остановились в белогвардейском притоне? Сидите и не двигайтесь, мы приедем на выручку. Спасли меня из лап Роде. Я приехал к Горькому, говорю ему: «Опять ваш Роде». А он: «Я уже с Роде порвал совершенно».

«Сколько раз он ставил Горького в фальшивое положение. Было однажды так: Владимир Ильич удовлетворил все просьбы Горького по поводу разных писательских нужд. Горький был очень рад. Пришел ко мне и минут 20 сидел без движения и все улыбался. Мои сотрудники смотрели на него с удивлением. Потом он сказал: приходите ко мне с Ильичем чай пить. В Машков переулок. Пришли мы с Ильичом. Горький стоит внизу у входа, извиняется, что лифт не работает. Поднялись мы к нему на 5-й этаж. Сели за стол. Вдруг открываются двери в детскую комнату, там хор цыган, которым управляет Роде!! Ильич ткнул меня большим пальцем: «влипли». Горький нахмурился, сказал «извините» и пошел к Роде и закрыл за собою двери. Через секунду весь хор был ликвидирован. Горький вернулся смущенный».

Потом Халатов рассказал мне историю Ганецкого, который решил открыть Горькому «всю правду», — и что из этого вышло. Любопытна также история отношений Горького к Халатову после падения Халатова. «Он написал мне очень плохое письмо. Очевидно, ему продиктовали. А когда мы встретились — после его приезда — сам пригласил меня в свою машину, попрощался со всеми встречавшими, обнимал меня, был втройне ласков. Когда я пришел к нему в гости, так обрадовался, что соскочил с табурета и, если бы я не поддержал его, упал бы».

Разговор был дружеский. Длился часа два. Вечером у меня в комнате был Тихонов, и я читал ему свою статью «Толстой и Дружинин». Тихонов говорит о Горьком, что тот страшно изменился: стал прислушиваться к советам докторов, принимает лекарства, заботится о своем здоровье. Работает страшно много: с утра до позднего вечера за письменным столом. А вечером играет в подкидного дурака и — спать.

18/ГХ. Вчера у Халатова. Он читал газету — и вдруг вскрикнул: «Ну уж это никуда не годится». В «Правде» опубликовано постановление ЦК ВКП(б) (от 15/IX) «Об издательстве детской литературы». Постановление явилось сюрпризом для Халатова, представителя горьковской партии. Горький, Маршак, Халатов были уверены, что Детгиз будет в Ленинграде, что заведующим Детги- зом будет Алексинский, что Детгизу будет предоставлена собственная типография. Все эти планы, как и предсказывала Лядова

1933 во время моего свидания с нею в Москве (2/VIII),

потерпели крушение.

Третьего дня был у меня Третьяков. Еле держится на ногах, изможден тропической лихорадкой. Рассказывает чудеса о благодатном переломе в колхозном деле: восхищается политотдельщи- ками. Дал мне свою книгу «Вызов», которую я читаю сейчас.

Вчера Тихонов прочитал мне свои очень талантливые воспоминания о Чехове. Я опять взволновался Чеховым, как в юности, и опять понял, что для меня никогда не было человеческой души прекраснее чеховской.

Дождь идет три дня почти не переставая. Где-то в горах выпал снег. Провожаем сегодня академика Чернышева и его жену Ядвигу Ричардовну, которые были моими соседями по столу. М. Б. поправляется в Кисловодске заметно. Вот вид из моего окна:

Санатория ГПУ строится с изумительной, быстротой. Говорят, что в августе рабочие в 4 дня «подняли нарзан» сюда на гору. Санатория КСУ вчерне готова, но сейчас временно строительство приостановлено.

Сергей Михайлович Третьяков — человек аккуратнейший, основательный, задумчивый —худой, в круглых очках—тип немецкого методиста. Вчера читал мне свои записи «день полевода»: аккуратно записал сотни разнообразных поступков полевода в его любимой коммуне под Георгиевском. Я дал ему свои синие брюки, т. к. он не захватил с собой в коммуну никакой теплой одежды.

Оказалось, что бедный Халатов, который всем нам кажется богатырем, — сильно болен: у него одного легкого совсем нет, а в другом задета верхушка. Сердце, по его словам, у него сдвинуто на правую сторону. Он устроил мне билеты до Москвы и Ленинграда в международном, Тихонову устроил путевку в Гагры, Третьякова поместил в санаторию КСУ с той привычкой делать добро — которую я давно уже подметил в нем, с тем аппетитом к добру, которого я почти никогда не видал у мужчин.

24.IX. Среди здешних больных есть глухая женщина, Лизаве- та Яковлевна Драбкина, состоящая в партии с 4-летнего возраста.

Ее мать во время московского восстания ездила в 1933

Москву, вся обмотанная бикфордовым шнуром, и брала ее, девчонку, с собою — для отвода глаза, наряжаясь как светская барыня. Ее отец — С. И. Гусев. Ее муж — председатель Чека*. Вчера мне, Тихонову, Ядвиге Ник. и Белле Борисовне она рассказывала свои приключения в отряде Камо — после чего я не мог заснуть ни одной минуты. Приключения потрясающие. Камо увез Лизавету Яковлевну в лесок под Москвой вместе с другими молодыми людьми, готовящимися «убить Деникина», и там на них напали белые из отряда — и стали каждого ставить под расстрел. — Лизавета Яковлевна, которой было тогда 27 лет, стала петь «Интернационал» в ту минуту, когда в нее прицелились, но четверо из этой группы не выдержали и стали отрекаться от своей боевой организации, выдавать своих товарищей. Потом оказалось, что Камо все это инсценировал, чтобы проверить, насколько преданы революции члены его организации. Дальнейшие приключения Елизаветы Яковлевны в качестве пулеметчицы поразительны. Рассказывала она о них с юмором, хотя все они залиты человеческой кровью, и чувствуется, что повторись это дело сейчас, она снова пошла бы в эту страшную бойню с примесью дикой нечаевщины.

30 сент. Идиотский день. Болит голова. Дождь. Материалы для «Солнечной»:

Слышал на улице:

А проклятому фашизму

Скоро мы поставим клизму.

Во и боле ничего.

1. Давно битый не был? — 2. Ты с ума соскочила? — Рязань ко- собрюхая. — Перенос порток на другой шесток. — Делать погоду при помощи барометра. — В лавках ящики да приказчики и больше ничего. — Пиявит — страхота — завируха — дохлятина. — Это вы куда наматываете?

октября. Вчера у нас читал Пантелеймон Романов. Я послушал две минуты: «Щетина штыков», «Море голов». Я и ушел. Тихонов топил печь журналами и «Нашими достижениями».

октября. Вчера по случаю отъезда Лизы Драбкиной Тихонов увлек нас в шашлычную. Было выпито три бутылки вина (я не выпил ни капли) — съедено блюдо шашлыка и арбуз. Тихонов показал себя огромным мастером совместного выпивания. Шашлычная — душная комната, с кавказским оркестром (игравшим

1933 украинские песни), мерзко-зловонная, где свежему

человеку секунды нельзя пробыть, — а Тихонов, войдя, сказал: «Кабак хорош… для драки… Мы в таком кабинете Катаева били. Мы сидели за столом, провожали какую-то восточную женщину. Это было после юбилея Горького. Был Маршак. Ввалился Катаев и все порывался речь сказать. Но говорил он речь сидя. Ему сказали: «Встаньте!» — Я не встаю ни перед кем. «Встаньте!» — Не встану. Возгорелась полемика, и Катаев назвал Маршака «прихвостнем Горького». Тогда военный с десятком ромбов вцепился в Катаева, а Маршак, который, неприметно ни для кого, краснел, краснел, разъярился, вдруг запищал и бац Катаеву в морду… Потом Катаев говорил, что на пьянке «ругали советскую власть», и он, Катаев, будто бы вступился.

Вернулись мы поздно. Тихонов плясал фокстрот и играл с Бэллой тенисным мячом. Я ушел к себе и не спал ни секунды. Теперь бегу в нарзанную ванну… предпоследнюю.

Москва 9/Х. Я здесь уже 3 дня. У Кольцовых в Доме Правительства. Дождь. Изменений множество, как всегда осенью. Пришел в радио, Эмден и говорит: «Я ухожу отсюда с 1 ноября, довольно». Халтурин тоже: «Ухожу». Пошел в «Молодую Гвардию». — Можно видеть Розенко? — «Какого Розенко?» — Заведующего! — «Никакого Розенко у нас нет». Даже забыли, что у них был такой заведующий. — А как пройти к Ацаркину? — Ацаркина тоже нет. Вычищен из партии и уволен. — Ладно. Покажите мне, где комната Свердловой. — Свердловой Клавдии Тимофеевны? Она уже здесь не работает. — Кто же работает? Шабад работает? — Нет, Шабад не работает.

Но Лядова на месте. Лядова у власти. Она — зам. зав. Детизда- та. Пошел я к ней. Упоена победой и утверждает, что ее положение прочнейшее. А между тем — Горький и Маршак против нее, Смирнов с нею на ножах, в детской книге она ничего не понимает, работать не умеет. Ни одной из купленных у меня книг она не двинула. «Лимпопо» дала иллюстрировать Татлину!! и только через 3 месяца убедилась в его неспособности. Тогда поручила иллюстрировать Константину Ротову, который тотчас же после этого уехал за границу. «Робинзон» маринуется уже около года. Книга моих «Сказок» (сборник) даже не вышла из цензуры — в течение 4 месяцев не могут добиться, где она застряла. Умеет она склочничать, интриговать, подставлять ножку, действовать за кулисами. Говорят, что к ней благоволит Каганович. Несмотря на то, что Горький, Маршак, Желдин хлопотали об устройстве Дет- издата в Ленинграде, — она отстояла Москву, она выжила Шаба- диху, она завоевала себе замзавство, она ничего не читает, детей

не видит, а только бегает по заседаниям, по партий- 1933

ным организациям — и проводит под спудом свою линию. Я видел ее в «Пионерской правде». Ей принесли грушу, угостили ее папиросами, каждый проходящий по коридору здоровался с ней — видно, что она тут своя. На минутку видел в ОГИ- Зе Смирнова — седой и деятельный, но, говорят, сумасшедший.

19/Х. В этом, увы, мне пришлось убедиться сегодня. Я пришел к Лядовой в «Молодую Гвардию» — туда уже переехал из ОГИЗа Смирнов.

Держится он помпезно и в то же время чрезвычайно приветливо. «Корней Ив., вас-то мне и надо! Назовите мне десять лучших детских книг, которые мы могли бы сейчас же издать». Я стал говорить и вдруг увидел, что он записывает мои слова не в блокнот, а просто на бумажку, которая валяется тут на столе, — записал и оставил бумажку среди прочего мусора. Это я заметил и во время его разговоров с другими писателями: очень ретиво слушает вас, словно каждое ваше слово для него откровение, и записывает все очень старательно — но записей не хранит и тотчас же о них забывает. Соглашается со всем, что вы ему говорите, — и берет на себя колоссальные обязательства, о которых тоже тотчас же забывает. Увидев рисунки Конашевича, которые тот приготовил для академического издания моей книги сказок, — сказал: эту книгу издадим мы — немедленно — со всеми рисунками. «Но красочные рисунки по 18 красок, — сказал Конашевич. — Это дело станется на 3 года». — Мы издадим на роскошной бумаге к 1-му января. Будет готово. «К 1-му января?!» — Да! — сказал он и посмотрел на нас победоносно. — Мы вообще издадим на роскошной бумаге целую серию замечательных книг. — И он стал развивать немыслимые планы. Но тут его позвали на совещание — он пригласил и меня.

На совещании говорил Гриц. Гриц говорил о том, что нужно редактуру «Ежа» опять поручить Олейникову, что нужно привлечь к детской книге Хармса, Введенского и Заболоцкого, и он, выслушав его ектенью, записал на случайной бумажке: «Хармс, Введенский, Заболоцкий» — и сейчас же эту бумажку посеял. Еще хорошо, что им руководит Катловкер — седолысый основатель «Копейки». Он объяснил ему, кто я такой, и после свидания с Кат- ловкером он стал говорить: «Я ведь знаю, что вы — знаток иностранных литератур, критик и т. д». Но странно то, что все фантастические обещания Смирнова насчет недельного издания всех на свете книг он подтверждает вполне. В «Молодой Гвардии» я встретил Житкова, и мы втроем — Житков, я и Конашевич — пошли в Б. Московскую обедать. За обедом Житков рассказывал

1933 свои впечатления от встречи со Смирновым. Смир

нов встретил его величаво и милостиво — «очень рад, давайте побеседуем, как же, как же!» — Я по поручению своих ленинградских друзей пришел узнать о вашей тарифно-тиражной политике, — сказал Житков. — Тот с облаков на землю. — «Я еще не начал об этом думать». Тогда Житков предложил ему составить редакцию из писателей, и он сказал с великосветской повелительностью:

Я вас арестовываю! Принимайтесь работать! У нас.

Арестовываете? Чьим именем?

Именем РСФСР. Позвольте ваш московский телефон.

А потом Смирнов стал произносить клинические речи. Взял какую-то гнусную французскую книжонку — из тех, которые бесплатно выдаются в магазинах всякому купившему брюки, — он стал размахивать ею: вот как мы должны издавать. А разве мы не должны издать книгу о семнадцатом партсъезде? Конечно, должны. А разве мы не должны издать «Коммунистический манифест»? Конечно, должны. И мы все это издадим, и вы нам поможете! — закончил лунатик. Тут подошел к нему его горбатый секретарь и доложил, что надо ехать на заседание к Горькому.

И я понял, — говорит Житков, — что Смирнов в разговоре со мною репетировал свое будущее выступление на горьковском заседании. Я спросил у Житкова, как он относится к статье Горького о планах.

Рамоли! — сказал Житков. — Похоже, что статья писалась так: человек увидел на руке у себя прыщик и записал: «И о прыщиках тоже нужно». Глянул в окно, увидал 17-й номер трамвая — «и о ХУЛ столетии тоже». Маршака по-прежнему ругает немилосердно.