им штрафом. Пришлось мне вновь давать на чай во втором классе, чтобы мне позволили приютиться там и отдохнуть от прелестей первого. Вообще же оказалось, что обыватели становятся и деликатны, и человечны, и любезны под угрозами штрафов, а любезность пароходных служащих приобретается только бумажками. До такой степени подло распределена на этих теплоходах публика, что никакого ветра, никакого солнца нельзя захватить на всем судне. Пассажиры 1-го класса захватили все шезлонги. Чтобы погреться, я шел на нос, где вповалку лежали вонькие тела пассажиров — с арбузами, детьми, пшонками, вшами. В уборной чудесно спускается вода, но ее никто не спускает. Окурки попадают в урну только на глазах у судового начальства. Бесплацкартные одесситы захватили палубу первого класса и острят:

Я старый моряк Нижегородской железной дороги.

Вон костер готического стиля.

Гагры. Видна лошадь на пляже. Голые люди в лодке. Наши дамы в шезлонгах говорят о здешней еде. Об изюме, о варенье из персиков и пр. Какой-то бухгалтер в толстовке: «варенье можно сварить из чего угодно, хоть из ракушек».

Мальчик называет дельфинов — фильмами.

Сухум. Гузинаки! Пшонка! Толстые пальмы. Молодая женщина ищет у старой вшей. Чуть отойдешь от полосы пальм и экзотических лиан — пыльная, голая, грязная улица — поросшая травой, как в Одессе. Чахло и нище. На пресловутом базаре ничего, кроме незрелых слив и пыли. Но пристань поэтична и красива — тот длинный мостик, что ведет на пристань. К сожалению, «Аджари- стан» имеет подлое обыкновение сообщать пассажирам, что он отойдет через 20, через 30 минут, в то время когда он стоит 2—3 часа, и поэтому бежишь со всех ног на пристань — и боишься шаг отойти от корабля, а он стоит и стоит и держит тебя кавказским пленником.

Словом, так или иначе, но 1-го сентября мы оказались в Бату- ме. Невероятно, но факт: чтобы сдать вещи в багаж на вокзале, потребовалось 3 1/2 часа, так медленно работали в том подземе- льи, которое предназначено для хранения вещей. Потом я пошел к начальнику станции и стал хлопотать о билетах на Тифлис. Начальник станции немедленно стал наводить справки. Отойти от него было нельзя. Он говорил: «вот сейчас узнаю все дело… Сейчас устрою». Так что организация транспорта и здесь помешала мне ознакомиться с местом. Только и видели мы — роскошный городской сад — с невероятно богатой растительностью, да я покатался в прокеросиненном море, на шлюпке, глядя, как 3 или 4 парохода одновременно разгружают пшеницу. Не успел я провести

1933 в Батуме два часа, как снова надо было бежать на во

кзал — выжидать, к чему приведут комбинации начальника станции. Оказалось, никаких комбинаций применять и не надо было: приехал лишний международный вагон, привез французов, — и начальник направил нас в кассу, где после 2-хчасового стояния в очереди я получил билеты в международный на Тифлис.

Чуть я приехал в Тифлис — я поехал на трамвае на Плехановскую ул. в «Детский парк культуры и отдыха», о котором столько шумели газеты. Мне было интересно взглянуть на единственный в СССР детский социалистический парк. Все это оказалось мове- тонной чепухой. Сжатый между двумя высокими домами крошечный клочок кафешантанной земли, загаженной ночными посетителями. Вечером это Арто с открытой эстрадой и выпивкой, а днем это — «Единственный в СССР Детский Сад Культуры и Отдыха». В павильоне расселись какие-то армяне и грузины, одетые по-рабочему, довольно симпатичные. Я сказал, зачем я пришел, и они все вместе, говоря между собой по-грузински, — пошли показывать мне парк. Вот здесь был фотокружок, вот тут врачебный кабинет, вот изображение драмкружка, вот тут снялись члены планеркружка — вот детская техническая станция, — а потом в разговоре признались, что все это «пыль в глаза», на самом деле Детский парк культуры и отдыха был никуда не годным местом, где ребята хулиганили и склочничали и нарочно оставались подольше, чтобы пробраться без билета на вечерние представления, что руководство парка смещено, что парк уже закрыли 3 дня назад, что в бюджете ОНО [Отдела народного образования] для этого парка нет средств — и потому им, техническому персоналу, не заплачено денег, и они принуждены выколачивать средства собственными усилиями — и повели меня в детский бассейн.

Бассейн оказался величайшею мерзостью. Маленький водоем ведер в 70 — непроточной воды, переполненный голыми людьми, взрослыми, среди них двое-трое ребят. Я спросил, почему же в этом детском бассейне — взрослые, они ответили, что теперь они поставили бассейн на коммерческую ногу и предоставляют его всем желающим освежиться, а деньги берут себе, в покрытие невыплаченной им зарплаты!!!

Потом они признались, что никакого фотокружка, никакого драмкружка, в сущности, тут и не было, что работа существовала только на бумаге, а все эти снимки — липовые. На технической станции изделия ребят — стол, стул и пр. тоже липа, там вообще нет ребят, а какой-то взрослый выделывает какую-то деревянную штуковину для себя. Я решил сообщить об этом тифлисской администрации — и пошел в газету «Заря Востока», находящуюся в новом помещении, — явная пародия на «Известия». Там меня встретили, как знакомого, и сказали между прочим, что в 1933

Тифлисе — Пильняк. Было уже 4 часа. Я до этой минуты не ел, не спал, не нашел пристанища. Все гостиницы были заняты, я истратил на извозчиков и носильщика около 50 рублей, — вещи мои были сложены в вестибюле гостиницы «Палас» (кажется) — и надежд на номер почти никаких не было.

От отчаяния пошел я в гостиницу «Ориант» («Orient») и спросил, не тут ли остановился Пильняк. «Тут, в правительственных комнатах». Я пошел туда — и в обширной столовой увидел стол, накрытый яствами, — и за столом сидит сияющий улыбками Пильняк. Потом оказалось, что тут же присутствуют: Герцль Базов, грузинский еврей, написавший пьесу о еврейском колхозе; заведующий сектором Искусства Наркомпроса критик Дудучава, драматург Бухнихашвили, тел. 30-20, кинорежиссер Лина Гогоберид- зе, замнаркомпрос Гегенава – и Евгения Влад. Пастернак, бывшая жена Пастернака и др. Во главе угла сидел тамада Тициан Табидзе, осоловелый тучный человек, созданный природой для тамаданст- ва. Он сейчас же произнес тост за М. Б. и за меня (причем помянул даже мою статью о Шевченко, даже мою книгу «От Чехова до наших дней»), и сейчас же Женичка побежала куда-то и устроила нас в своем номере «Ореанта», а сама получила другой — и я перевез (опять на извозчике) вещи из «Паласа» в «Ореанту». Когда мы вошли, разговор шел о Горьком — враждебный разговор. Пильняк, задетый статьей Горького, был очень утешен враждебностью некоторых тупоголовых литераторов к Алексею Максимовичу. — Что сильнее Горького? задал он загадку. — Смерть, — ответил какой-то старик. — Верно, верно! Слышите, Чуковский.

Стиль речей тамады был очень высокий: «Красота обязывает», «Красота спасет мир». «Святое семейство — Борис Пастернак, Борис Пильняк и Борис Бугаев», три человека, посетивших Грузию. Потом я понял сущность грузинского пира: число тостов равняется числу человек, сидящих за столом, помноженному на число стаканов. Табидзе пил непрерывно — и тосты длились часа 3 1/2. Потом появилась машина Наркома Бедии, и мы поехали вшестером: я, Пильняк, Табидзе и еще какой-то юноша, Лина Го- гоберидзе, Лида Гасвияни — в Мцхет, посмотреть ЗАГЭС и старинный собор. Табидзе декламировал стихи Блока, которые казались еще прекраснее от его грузинского акцента. Табидзе, бывший символист русско-французского толка, осколок великой поэтической эпохи символизма — и его пьяные стихотворные вопли были в духе 1908—1910 гг. Лицом он похож на Оскара Уайльда, оплывшего от абсента. Он уже лет десять «собирает материалы» для романа о Шамиле.

1933 На следующий день я был в Музее — где отраже

но хевсурское и сванское житье. Видел орудия хев- сурской медицины, страшные пинцеты и ланцеты, — лыжи, кровати — роскошную для мужчины и жалкую для женщины, в виде корзины, которую выносят за ручки, когда женщина рожает, и на машине того же наркома, управляемой шофером Жорой, побывал в знаменитых Коджорах, где видел идеальный детский комбинат, созданный Грузинским Наркомпросом для беспризорных детей. Коджоры высоко над Тифлисом — природа там прохладная — вроде подмосковной. Там спасаются от жары дачники — и если бы не недостаток воды, это было бы идеальное место. Там раскинуты на большом пространстве дома детского комбината, где хевсуры и сваны играют на медных трубах, занимаются физкультурой, рисуют, читают, учатся. Всех их там 550. Их директор Дмитрий Ду- дучава – молчаливый человек, по-видимому, очень преданный делу, давал нам объяснения: у них 50 га земли, 60 коров, 100 свиней. Все учителя живут тут же. В Коджорский комбинат входит также и педтехникум. Все было очень интересно, но чуть я вошел во вкус — появился стол, уставленный яствами, и начались бесконечные тосты. Я не увидел и сотой доли того, что хотел, но все же дети с огромным воодушевлением пели, плясали, играли на трубах, подарили нам цветов…

Вечером 2-го во Дворце Искусств на ул. Мачабели, 13 (б. Сергиевская), Пильняк устроил беседу с местными писателями. Собралось человек 300. Зал не вмещал всех собравшихся. Стояли в проходах, в прилегающих комнатах. Пильняку задавались вопросы, он отвечал остроумно и забиячливо. «Не всем же писать “Клима Самгина”!» Его спрашивали, как он относится к Дос Пассосу (в связи со статьей Горького, ругавшей Дос Пассоса, как американского Пильняка*), зачем он написал «Красное дерево» и проч. Вдруг он назвал мое имя. Я в давке и гаме, за дальностью расстояния, не расслышал, в чем дело — он пошел в публику, вытащил меня и поставил. Я стал читать свои сказки, — и публика приветствовала меня с такой горячностью, с какой меня не приветствовали никогда нигде.

На следующий день был обед у Тициана, где я познакомился с Пируновым и гениальным имитатором Раффиком Агамалишвили. Потом вечером в Сахал Гами я читал доклад о сказке — и потом посетил Вл. Эльснера — в его претенциозно обставленной «келье», но ничего не помню из нашей полунощной беседы, т. к. смертельно устал и лежал у него на кушетке полумертвый.

11/ГХ. Кисловодск. Вчера встретил у вокзала Н. С. Тихонова. Поехал в Кисловодск на минутку за тещей, чтобы везти ее в Ленинград. В сапогах, в походном сером запыленном 1933

костюме — ничего писательского. Только что объехал весь Дагестан — и как всегда полон экзотических, никому не известных имен и событий. «Племя такое-то решило купить автомобили в Торгсине — в складчину. Строило дороги три года — и купило 4 машины на золотые и серебряные вещи. Каждый участник получил квитанцию, и теперь кто ни предъявит квитанцию, может в порядке очереди пользоваться машиной». А языков в Дагестане 70. Есть деревня (такая-то: тут он произносит экзотическое имя), которая имеет собственный язык, недоступный ее ближайшим соседям. Слышно в соседнем ауле, как кричит петух, а друг дружки не понимают. Он коллекционер диковин. Кавказ для него — край курьезов, нужных его беллетристике. Купил коня в начале пути, продал его в конце. Я предложил ему пойти со мною в КСУ. — Ну их к черту. Ни разу и одной минуты не бывал в санаториях. Лучше на земле, на бурке. С тоскою говорил о необходимости ехать в Ленинград и впрягаться в литераторскую лямку. Речи, заседания — тоска. Он пишет книгу стихов вперемежку с прозой «Зверинская, 2» — о том доме, где он живет. «Вот незаметно написал 50 листов прозы. Страшно подумать. И сколько плохого!»

Здесь А. Н. Тихонов. Рассказывает о Горьком. Горький не хочет уезжать в Сорренто, а намерен провести зиму в Крыму — в Фо- росе. Ему уже и дом там приготовлен. Работает над «Самгиным». «Самгин» дается Горькому трудно; прежде никогда не бывало, чтобы Горький спрашивал совета у других, а теперь читает «Сам- гина» разным людям и спрашивает совета. Рассказывал Тихонов об Эррио. Французистый француз, у которого язык без костей. На приеме у Литвинова вдруг стал говорить Айви Вальтеровне, как он любит русских женщин и проч., как он на ее месте гордился бы такой родиной как СССР.

— Я и горжусь своей родиной, Англией! — ответила будто бы Айви. Потом Эррио попросил русских папирос — слыхал, что в России очень хороший табак. Ему дал один из наркомов папиросу — made in Germany¹³¹ — ни у кого не оказалось русских папирос. Не хочу курить немецких — сказал Эррио. Наконец достали ему махорки. Он курнул два раза — и послал в прихожую за своими — у него в пальто. Очень подружился Эррио с Эфросом. Тихонов у Горького поднес Эррио издания «Academia» — «Манон Леско», «Опасные связи», «Актрису» и т. д. Большинство этих книг под редакцией Эфроса.

Вечером виделся с Буденным.

1933 16/IX. Халатов заболел. Вчера я навестил его. У

него болит бок, грелка на животе. Температура 35° Заговорил сперва о С. Третьякове. Третьяков работал где-то в Северном Кавказе в колхозе, захватил там страшную малярию, припадки которой чуть не убили его. Халатов послал телеграмму в Ростов, распорядился, чтобы в колхоз выехал к Третьякову врач, который доставил Третьякова сюда, в Кисловодск. Патушинскому срочно предложено приготовить для Третьякова палату — и Третьяков у нас. — Потом заговорили о Горьком. Халатов обижен на Горького. «Я ведь, в конце концов, главным образом способствовал сближению Горького с СССР — не только по линии Огиза, но и лично. Познакомился я с Горьким в 1918 году — и сблизился с ним. Побывав у Владимира Ильича в Кремле, он всегда заходил ко мне в Наркомпрод. Мы были по соседству. «Зачем вы пригреваете Роде? Разве вы не знаете, какая это сволочь?» — сказал я Горькому. Горький обиделся, отвернулся. Но вот является к нам Роде с записками от Горького. Мы всегда удовлетворяли его просьбы, но на этот раз они внушили нам сомнения. Очень наглые и ни с чем не совместимые были требования. Мой секретарь заметил, что подписи под записками горьковские, а текст — написан самим Роде. Роде получил от Горького несколько десятков пустых бланков — и сам заполнял их, как вздумается. Пользуясь этими бланками, он получал у нас вагоны муки, которыми нагло спекулировал. Я решил отобрать у него эти бланки. Мы напоили Роде и, когда он был пьян, выкрали у него из портфеля 12 или 15 бланков с подписью Горького… Года через три я вручил их Алексею Максимовичу».