А вы не Шкловского ищете?

Да.

Ну, идите вона в тот дом, что справа, вон рыженькая дверь и т. д.

Узнали по моему лицу, по фигуре, что мне нужен Шкловский! Шкловский был занят с кинорежиссером Тимашенко, я ушел в заднюю комнатенку, сел у окна с Харджиевым и Трениным, и мы заговорили о поэзии. Они оба так обаятельны, так увлечены литературой, так преданы Шкловскому, относятся ко мне так сердечно, что мне в их обществе стало впервые в Москве — не душно и не тяжело; стали говорить о Случевском, о Фете, о Ходасевиче — оба они часто убегали в соседнюю комнатушку, где библиотека Шкловского, — достать то ту, то другую книгу. Потом тяжелой поступью вошел Шкловский — «У К. И. голова как будто мылом намыленная» (седая) и сейчас заговорил о Лёвшине. 1932

Что вы знаете про Лёвшина? Я знаю про Лёвшина мало. Пойдем в библиотеку. Вот вам лестница, полезайте под потолок, вон три аршина Вельтмана, а вон там вторая снизу полка вся занята Лёвшиным. — Нет, тут не Лёвшин, а Чулков, потому что написано «Русские сказки». — В том-то и дело, что все эти сказки — Лёвшина. И русские, и древлянские сказки не Чулковым написаны, а Лёвшиным. Вот посмотрите. — Он приволок объемистую рукопись, написанную им по поводу проблемы «Лёвшин — Чулков» — теперь она уже продана и будет печататься. У Шкловского полон дом приживальщиков, родственников жены и т. д. «Я за стол сажусь зимою сам-четырнадцать». И теперь мы сели сам-пять, он угостил нас на славу мясом, и окрошкой, и чаем с вареньем.

И тут за чаем начал участливый разговор обо мне. «Бросьте детские книги и шестидесятников. Вы по существу критик. Пишите по своей специальности. Вы человек — огромного таланта и веса. Я буду писать о вас в «Литгазету» — пролью о вас слезу (Хард- жиев: «Крокодилову») — а вы займитесь Джойсом. Непременно напишите о Джойсе». Потом все втроем они пошли проводить меня к автобусу, и я поехал в Дом Правительства. Принял ванну и заснул на 4 часа.

Вчера же перед Шкловским я был у Литвиновой на Спиридоновке, 30. Очень изящная квартира, окнами во двор, флигелек при Наркоминдельском доме, обстановка такая, в которой живут за границей средней руки доктора, присяжные поверенные и проч. Комната Литвиновой — книги в хорошеньких переплетах, картина Маковского, художественный плакат на революционную тему, сделанный каким-то иностранцем, — и что больше всего меня поразило: целая этажерка, прикрытая плюшевой занавеской, — ее ботинки около 20 или 25 пар. Я пришел к ней просить ее от имени «Academia», чтобы она перевела на английский язык мои детские книги. Она согласилась, и тут я выяснил, что Маршак уже внедрился в ее дом — и она вздыхает: «О! какой человек!» — и переводит его «Почту» и «Мышонка», и даже кухарка, подавая мне обед, говорит: «Ах, какая чудесная личность». Дети Литвиновой в Турции, и Миша, и Таня. Литвинова поседела, очень энергична, переводит на английский язык какую-то плоховатую пьесу.

Снова был у Крючкова. К нему приехал на своей великолепной машине Халатов с дочерью Светланой и женою. Они едут к Горькому — у Горького праздник: именины его внучки Марфинь- ки. Бедная Марфинька: ей везут целые горы подарков, в Горки едут десятки людей, к вечеру готовится фейерверк, и сытый об- наглелый комендант рыщет по всем распределителям достать бенгальские огни.

1932 21/VIII. Получил известие о смерти Жени

Штеймана — и не могу заснуть ни на секунду.

Был вчера в «Молодой Гвардии». Там ко всем прелестям прибавилась еще одна: вонь от уборных. Очень едкая, проникшая во все уголки, занимаемые восхитительной Лядовой. Это как бы символ всей ее бесхозяйственной, неряшливой, хламной работы. До сих пор у нее шкафы для книг представляли собою клоаку, редакторы никогда не сидели у себя за столом, а слонялись по коридору или флиртовали с гостями, сама Лядова почти всегда отсутствовала, или «заседала», сидя на столе, на газетах, сваленных в углу, — вообще вся обстановка внушала тоску и злобу, промокашки на столах измазаны, мебель ломаная, коридор горбатый — вдруг среди коридора карабкайся вверх, потом опускайся вниз — не хватало только отвратительной вони.

Вчера вступил в исполнение обязанностей Троицкий — комсомолец, с приятным лицом. Усиевич «раппоедка» говорит: «Это парень принципиальный, он вел себя во время борьбы с Авербахом отлично. Он из наших, из антирапповцев…»

Любопытно наблюдать теперь жизнь «Литературной газеты». Теперь ее руководители стремятся сделать ее наилиберальнейшей: заказывают статьи о Зощенке, об О. Мандельштаме, о моем «Крокодиле». Но позиция ее трагически беспочвенна. Рапповщи- на рвется из всех щелей. Вчера к Фельдману, одному из руководов газеты, пришла Журбина и предложила ряд статей против Шкловского: «надо изобличить его реакционность. Он протаскивает контрабандой формализм». Если молодая писательница — теперь, когда партия предоставила нам «дышать на три четверти груди», — сама, по своей воле, после свержения РАППа, лезет в бой с разбитым формализмом — значит, рапповщины не выкуришь никакими декретами.

(Вчера в «Литгазете» был Асеев. Показывал разные трюки, стоял на голове и т. д. Провожал меня к трамваю, читал мне новые свои стихи — о Помпее. О Горьком говорит он беззлобно.)

Рапповщина сидит даже в антирапповцах: 15-летний сын Усиевич, внук Феликса Кона, заявляет: «я не могу читать Пушкина, т. к. мне не нравятся его темы, «Евг. Онегин» мне ненавистен, «Академия» печатает черт знает что — никакого революционного пафоса».

Бумага Горького — Маршака (вчера мне дали ее прочитать) о детской литературе робка — и об ошибочной литературной политике говорит вскользь. О сказке вообще не говорит полным голосом, а только о «развитии фантазии». Очень скучаю по М. Б. Вчера увидел ее почерк в письме к Александре Ивановне и страшно захотел ее видеть.

29/VIII. Сейчас в автомобиле Рафаила М. Б. от- 1932

везла Марусю в больницу Мечникова к доктору Боку — к смерти. Оппель сказал: «Мы дадим ей койку, пускай умирает».

Маруся кротка, ни единой жалобы, даже шутит, когда я сводил ее с лестницы, М. Б. сказала: «обратно я поеду на трамвае». А я спросил: «а гривенник есть?» Маруся усмехнулась: «Неожиданный конец». А мне говорит: «Если я не вернусь оттуда, не оставь, Коленька, Катю».

28/IX. Третьего дня в Аккапелле мы, писатели, чествовали Горького. Зал был набит битком. За стол сели какие-то мрачные серые люди казенного вида — под председательством Баузе, бывшего редактора «Красной Газеты». Писатели, нас было трое — я, Эйхенбаум и Чапыгин, чувствовали себя на этом празднике лишними. Выступил какой-то жирный, самоуверенный, агитаторского стиля оратор — и стал доказывать, что Горький всегда был стопроцентным большевиком, что он всегда ненавидел мещанство, — и страшно напористо, в течение полутора часов, нудно бубнил на эту безнадежную и мало кому интересную тему. Я слушал его с изумлением: видно было, что истина этого человека не интересовала нисколько. Он так и понимал свою задачу: подтасовать факты так, чтобы получилась заказанная ему по распоряжению начальства официозная версия о юбиляре. Ни одного живого или ско- лько-нб. человечного слова: штампы официозной стилистики из глубоко провинциальной казенной газеты. Публика до такой степени обалдела от этой казенщины, что когда оратор оговорился и вместо «Горький» сказал «Троцкий» — никто даже не поморщился. Все равно! Потом выступил Эйхенбаум. Он вышел с бумажкой — и очень волновался, т. к. уже года 3 не выступал ни перед какой аудиторией. Читал он маловразумительно — сравнивал судьбу Тургенева и Толстого с Горьковской — резонерствовал довольно вяло, но вдруг раздался шумный аплодисман, т. к. это было хоть и слабое, но человечье слово. — После Эйхенбаума выступил Чапыгин. Он «валял дурака», это его специальность: что с меня возьмешь, уж такой я — дуралей уродился! Такова его манера. Он так и начал:

«Горький хорошо меня знает, как же! И, конечно, любит!» А потом рассказал о себе: как он писал «Разина Степана», — и тоже все пустяки: «бумаги не было, писал на больничных квитанциях»... «А мою пьесу из 12 века Блок похвалил, как же!» — шутовское откровенное самохвальство. Все это «чествование» взволновало меня: с одной стороны — с государственной — целые тонны беспросветной казенной тупости, с другой стороны — со стороны литераторов — со стороны Всероссийского Союза Писателей —

1932 хилый туманный профессор и гороховый шут. И

мне захотелось сообщить о Горьком возможно больше человеческих черт, изобразить его озорным, веселым, талантливым, взволнованным, живым человеком. Я стал говорить о его остротах, его записях в Чукоккалу, забавных анекдотах о нем, читал отрывки из своего дневника — из всего этого возник образ подлинного, не иконописного Горького — и толпа отнеслась к моим рассказам с истинной жадностью, аплодировала в середине речи, и когда я кончил — так бурно и горячо выражала свои чувства, что те, казенные, люди нахмурились. Потом выступил какой- то проститут и мертвым голосом прочитал телеграмму, которую писатели, русские писатели, посылают М. Горькому. Это было собрание всех трафаретов и пошлостей, которые уже не звучат даже в Вятке. В городе Пушкина, Щедрина, Достоевского навязать писателям такой адрес и послать его другому писателю! И какой длинный, строк на 300 — и как будто нарочно старались, чтобы даже нечаянно не высказалась там какая-нб. самобытная мысль или собственное задушевное чувство. Горькому дана именно такая оценка, какая требуется последним циркуляром. И главное, даже не показали нам того адреса, который послали от нашего имени. Да и странно вели себя по отношению к нам: словно мы враждебный лагерь, даже не глянули в нашу сторону.

Был сегодня у Маруси — поправилась. Полна надежд.

29/ГХ. Полтора года тому назад, когда я уезжал в Крым, «Молодая Гвардия» под нажимом Горького и Халатова приобрела у меня «Мойдодыра», «Чудо-дерево» и «Федорино горе». За полтора года, конечно, никто и пальцем не ударил, чтобы издать эти книги. Теперь наступила либеральная эра: Пильман известил меня, что он «не возражает» против издания «Мойдодыра». Отношение ко мне в «Молодой Гвардии» самое нежное: «Теперь-то мы будем вас издавать! Теперь-то мы дадим ваши книги ребятам!»

И вот я иду к новому заведующему «Молодой Гвардией» Аси- новскому, он встречает меня самыми широкими жестами: да, да, еще бы — в результате оказывается, что он, так и быть, согласен издавать… «Мойдодыра»... — Ах, какой вы храбрый! — говорю я, смеясь, и ухожу, не заключая с ним договора. — Через три-четыре дня получаю письмо от Троицкого, нового редактора московской «Молодой Гвардии». Опять: «идем вам навстречу, принимаем все предложения и немедленно… будем издавать. «Мойдодыр».

Прежде это возмутило бы меня, а теперь это только смешно. Сегодня утром звонок к Лиде. Звонит секретарь здешней «Молодой Гвардии». — Радость! радость! Скажи отцу, что Троицкий прислал телеграмму, чтобы немедленно издали «Мойдодыра».

Так пройдет лет двадцать, а они всё будут изда- 1932

вать «Мойдодыра».

Умер Я. М. Шатуновский.

Я сейчас делаю сразу двадцать литературных дел, и одно мешает другому. Нельзя одновременно: писать статьи в защиту сказки, и комментарии к рассказам Николая Успенского, и характеристику А. В. Дружинина, и стихи для маленьких детей, и фельетон о редактуре классиков. А я делаю всё вместе — и плохо, т. е. хуже, чем мог бы, если бы каждая тема была единственная. Сейчас, слышно, ОГИЗ хочет купить у меня народные песни и загадки. Нужно обработать и это.

11/Х. Видел Бориса Лавренева. Он говорит по поводу того, что Нижний переименовали в Горький. Беда с русскими писателями: одного зовут Мих. Голодный, другого Бедный, третьего Приблудный – вот и называй города.

Шкловский на днях приехал из Москвы. Позвонил от Эйхенбаума Тынянову: «Можно к тебе завтра придти?» — «Завтра?.. нет, я буду занят». — «Завтра я уезжаю на Север». — «Ну, так когда-нб. потом». (Рассказывал Эйхенбаум.)

Вчера была у нас Мария Николаевна Рейнеке. Мы говорили с нею об Ангерте и Раисе Григорьевне. И вдруг звонок: говорит воскресший из мертвых — Ангерт. Меня это так взволновало, что я разревелся и побежал к нему. Он — ничуть не изменился, даже помолодел. Из «заключенного», приговоренного на 10 лет, он стал в течение одного дня служащим ГПУ с жалованием в 400 р. Он своим пребыванием на Медвежьей Горе доволен — говорит, что режим превосходный, «да и дело страшно интересное» (строят там какой-то канал).

Вчера был у Семеновых — чтобы повидаться с Мих. Слонимским. Были муж и жена Слонимские, Коля, Мих. Дьяконов, художник, бухгалтер Издательства писателей, — пироги, колбаса, очень уютно, но о детском утреннике, ради которого я пошел вчера к Семеновым, ни слова.

Эйхенбаум рассказывает, что на горьковском вечере какой-то слушатель во время его речи спросил у соседа:

Кто это говорит?

Эйхенбаум.

А знаю: Эйхенбах (окончание от Авербаха).

Третьего дня Троицкий устроил беседу с нами, с детскими писателями. «Новая эра, но никаких бессмысленных мечтаний».

14/Х. Пастерначий успех в Капелле. Сегодня Пастернак у Коли всю ночь, от двенадцати до утра, но у Коли температура 39, он

1932 в полубреду, денег нет у него ни гроша, Марина бе

ременна — самое время для пьянки!

Вчера парикмахер, брея меня, рассказал, что он бежал из Украины, оставил там дочь и жену. И вдруг истерично: «У нас там истребление человечества! Истреб-ле-ние чело-вечества. Я знаю, я думаю, что вы служите в ГПУ (!), но мне это все равно: там идет истреб-ле-ние человечества. Ничего, и здесь то же самое будет. И я буду рад, так вам и надо!» и пр.

«Academia» до сих пор не заплатила. «Молодая Гвардия» тоже. Просто хоть помирай. У банков стоят очереди, даже в сберкассах выдают деньги с величайшим трудом. Марусе нужно ехать в Одессу, но нет денег на билет. Она уже у нас два дня. Вчера рассказала анекдот: одна рабкорка, лежавшая рядом с ней, попросила у нее «Записную книжку» Чехова.

Маруся говорит: это интересно только для тех, кто читал другие вещи Чехова.