Влезаем внутрь. Громов в неудобных для ходьбы лётных ботах идет на свой трон. Вагон для багажа. Соломенные кресла. Пилотская кабина. Садимся ближе к носу. Видим, что винты завертелись сильнее. Пошли по снегу. Двинулись влево. Из окна видна наша лыжа.

Выезжаем на старт и в 20 м. второго поднимаем- 1932

ся. Женщины в кожаных пальто улыбаются. Над кустарником. Над поселком. 130 км. в час. Лесок на снегу — как козьи «маслинки». И вот возникает изысканный мелкий японский рисунок, припорошенный снегом, — Москва. Гравюра. Москва-река! Дом Правительства — одиннадцатиэтажный дом как бородавка. Человечков не видать. Мертвая, пустая Москва. Казанский вокзал. Три четверти 2-го. Конец.

Скользим по снегу. Пахнет бензином. Въехали в те самые следы! Вылезаем. Ниточка — управляющая рулем. — Плакат:

«Товарищ. Не забудь, что от твоей работы зависит человеческая жизнь».

30/III. Словом, полет был так безопасен, прост, бесхитростен, что не оставил во мне никакого впечатления.

Вчера я был с мисс Ли в Музее революции. Безвкусно и бала- ганно. Насколько лучше этот же музей у нас в Ленинграде! Все эпохи даны в одном и том же стиле. Шестидесятые годы имеют такое же оформление, что и 1905 и 1917 г. Нет исторической атмосферы, все вымазано кумачовой краской, и халтурщики-гиды в каждой комнате орут, надрываясь, одну и ту же банальщину. Ада Гуревич показывала нам все эти вульгарные и малоинтересные штуки, рассчитанные на лошадиную психику. Я хотел увидать Каракозова, но оказалось, что он представлен… кадрами фильма «Дворец и крепость»*. Я обозлился и пошел спать. Вечером позвонил мне Пастернак. «Приходите с Чукоккалой. Евг. Влад. очень хочет вас видеть». Я забыл, кто такая Евг. Влад., — и сказал, что буду непременно. Но проспал до 10 ч. — и поздно пошел по обледенелым улицам на Остоженку в тот несуразный дом со стеклянными сосисками, который построен его братом Александром Леонидовичем. Весенняя морозная ночь. Звезды. Мимо проходят влюбленные пары с мимозами в руках. У подъезда бывшей квартиры Пастернака вижу женскую длинную фигуру в новомодном пальто, которое кажется еще таким странным среди всех прошлогодних коротышек. Она окликает меня. Узнаю в ней бывшую жену Пастернака, которую видел лишь однажды. Она тоже идет к Б. Л. и ждет грузина, чтоб пойти вместе. Грузин опоздал. Мы идем вдвоем, и я чувствую, что она бешено волнуется. «Первый раз иду туда, — говорит она просто. — Как обожает вас мой сын. Когда вы были у нас, он сказал: я так хотел, чтобы ты, мама, вышла к Чуковскому, что стал молиться, и молитва помогла». Пришли. Идем через двор. У Пастернака длинный стол, за столом Локс, Пильняк с Ольгой Сергеевной, 3инаида Николаевна — (новая жена Пастернака), А. Габричевский, его жена Наташа (моя родственница по

1932 Марине), брат Пастернака, жена брата и проч. Че

рез минуту после того как вошла Евг. Вл., — стало ясно, что приходить ей сюда не следовало. З. Н. не сказала ей ни слова. Б. Л. стал очень рассеян, говорил невпопад, явно боясь взглянуть нежно или ласково на Евг. Вл. Пильняки ее явно бойкотировали, и ей осталось одно прибежище: водка. Мы сели с ней рядом, и она стала торопливо глотать рюмку за рюмкой, и осмелела, начала вмешиваться в разговоры, а тут напился Габричевский — и принялся ухаживать за ней — так резво, как ухаживается только за «ничьей женой». З. Н. выражала на своем прекрасном лице полное величие. Разговоры были пошловатые: анекдотцы. Наташа стала рассказывать, как она дразнила в Коктебеле Фимочку, жену Леонида Гроссмана. Та зовет ее гулять.

Наташа: Не могу.

Почему?

У меня чирей.

Фимочка (к Леониду): Лёка, что такое чирей? — Леонид Гроссман объясняет жене, что такое чирей.

Фимочка: Где же у вас чирей, моя дорогая?

На пупе.

Фимочка (к Л. Г.): Лёка, что такое пуп?

Л. Г. : Пуп это… пупочек.

Фимочка: Ах да… Пуп это — пупочек. и т. д.

Все эти волны пошлости ходили вокруг Пастернака весь вечер. В час ночи ушел Пильняк и пришел Нейгауз, бывший муж Зинаиды Николаевны. Итак, здесь два бывших мужа и две бывших жены — и как страдал этот Нейгауз! С Пастернаком у меня никакого контакта не вышло, З. Н. тоже поглядывала на меня враждебно, как будто я «ввел в дом» Евгению Владимировну. Габричевский заснул. Наташа принялась обливать его холодной водой. Пастернак смертельно устал. Мы ушли: Локс, Евг. Вл. и я. По дороге она рассказала о том, что Пастернак не хочет порывать с нею, что всякий раз, когда ему тяжело, он звонит ей, приходит к ней, ищет у нее утешения («а когда ему хорошо, и не вспоминает обо мне»), но всякий раз обещает вернуться; что сын Пастернака ничего не понимает, не хочет разговаривать с ним, что она теперь работает (рисует тракторы для массового сектора Наркомзема — кажется так)... и что до сих пор ей было легче, но сегодня, когда весна, когда солнце, ей мука.

Локс все время молчал — и скоро ушел. Теперь я понял, почему З. Н. была так недобра к Евгении Владимировне. Битва еще не кончена. Евг. Вл. — все еще враг. У Евг. Вл., как она говорит, 3 друга: Маршак (!?!), Сара Лебедева и Анна Дм. Радлова.

31/III. Вчера с утра весь день с Халатовым. По- 1932

шел к нему в 12-й подъезд нашего Дома Правительства. Он без шапочки, приветливый, но занятый: с 7 V2 у него один за другим докладчики: представители разных гизов. Один за другим. Кабинет большой, шведские полки с книгами, портрет Дзержинского, фото «Горький и Халатов», целый ряд групп: Горький и Халатов на Капри в шутовских нарядах — «валяют дураков», Халатов в длинной бумажной шапке, в шутовском халате и т. д. Стена над диваном занята оружием: топорами, револьверами, ружьями. Обсуждают какое-то дело с Пришвиным, толкуют о каких-то бонах, об одеялах для кооператива Наркоминдела, о Союзфото и пр.

При мне Халатову доложили около 200 дел, и он каждое решал немедленно, многие резолюции писал на листках, и тут же по кабинету бегала умненькая черненькая девочка, его дочь — и пробовала заговаривать с ним, но у него не было времени. На меня он взглядывал, извиняясь; изредка спрашивал: «вы меня очень ругаете?» Наконец позвал меня пить чай. За столом седоватая женщина (я думал: его жена, оказалась мать) и какой-то милый лысый человек, похожий на Вальтера Патера, который оказался Хабаловым.

Когда мы е Халатовым заговорили об издании моих детских книжек, Хабалов воскликнул:

— Их надо издать в трех миллионах экземпляров, не меньше!

И я почувствовал к нему благодарность.

Но Халатова тотчас же вызвали к телефону, и он с огорчением сказал: «Придется вам поехать со мною в Ильинское, мы поговорим по дороге». Пришел Цванкин, мы поехали.

Мы опоздали на поезд, и Халатов уже на вокзале приступил к разговору со мною. Обещал устроить мне пенсию, достать квартиру, ускорить выход Уитмена, издать мою детскую книгу для взрослых, оборудовать мне (за мои деньги) зимнее пальто и калоши — я поверил ему и обрадовался. Мы прибыли в Ильинское, нам дали отличный обед, Халатов лег спать, выспавшись, сел за карты и сыграл с Проскуряковым и Лядовой в подкидного дурака. Вернулись мы поздно — и я сейчас же лег спать.

Проснулся и поспешил в Гиз, радуясь тому, что Халатов издаст мою детскую книгу для взрослых. Он так и сказал: не надо вам обращаться в Издательство писателей. Эту книгу издадим мы. (Обращаясь к Уманскому): Дмитрий Александрович, пишите: «Предписываю Гихлу в кратчайший срок издать стихи Чуковского». С утра побежал я в ГИХЛ. На улице — встретил Соловьева, пузатого руководителя ГИХЛа. «Получили распоряжение Халато- ва?» — Получил. — Исполните его? — Да ни за что. Халатову легко обещать, а где я возьму бумагу? У меня нет бумаги даже на то, что- 1932 бы издать Пушкина. Для Гете, для 2-х томов понадо

билось, и то пришлось брать взаймы. Гете, вы понимаете? Издали, чтобы послать 2 экз. Бернгдорфу, германскому послу. Вообще Гете своим юбилеем обязан исключительно Штерну (который стрелял в фон Твардовского).

И все это благодушно, со смехом.

апреля. Вчера был у меня Пильняк — по дороге от Гронско- го к Радеку. Я был болен. От бессонной ночи разболелось сердце — распухла левая рука, и я лежал, не вставая. Говорит Пильняк, что в Японию ему ехать не хочется: «я уже наладился удрать в деревню и засесть за роман, накатал бы в два месяца весь. Но Сталин и Карахан посылают. Жаль, что не едет со мною Боря (Пастернак). Я мог достать паспорт и для него, но — он пожелал непременно взять с собою З. Н., а она была бы для нас обоих обузой, я отказался даже хлопотать об этом, Боря надулся, она на- стрюкала его против меня, о, я теперь вижу, что эта новая жена для Пастернака еще круче прежней. И прежняя была золото: Боря у нее был на посылках, самовары ставил, а эта.»

Сегодня в ОГИЗе Пильняк ни за что, ни про что получает 5000 р. Он скромно заявил Карахану, что денег на поездку в Японию он не возьмет, но что у него есть книги — десять томов собр. соч. и было бы хорошо, если бы у него их приобрели. Карахан, подкрепленный Сталиным, позвонил Халатову, Халатов направил Пильняка к Соловьеву, а Соловьев сказал:

— Издавать вас не будем. Нет бумаги. Деньги же получите, нам денег не жалко.

И назначил ему пять тысяч рублей.

«Ничего себе издательство, которому выгоднее платить автору 5000 рублей, не издавая его», — говорит Пильняк.

Был вечером у Кольцова. Он только что вернул- 1932

ся из Женевы. Острит. «А у вас здесь вся литература разогнана и приведена к молчанию. Писатели только и пишут, что письма к Сталину».

5 апреля. Халатов пал. На его место назначен как будто бы Томский. Сегодня я уезжаю в Ленинград. Успехи мои здесь таковы: Волин разрешил мне книжку моих детских стихов для взрослых в 4000 экз., я двинул свою книжку «Уот Уитмэн». Я увидал разные участки строительства, видал Сейфуллину, Пастернака, Пильняка, Кольцова, М. Шагинян, miss Lee и т. д. Впервые по- настоящему познакомился с Москвой, окончательно возненавидел московскую «Молодую Гвардию» и вообще всю бюрократическую чепуху ОГИЗа, читал вчера в радио дважды своего «Мойдодыра» — с огромным успехом.

Вот мое вчерашнее письмо к Халатову:

«Ни одно из В/распоряжений, касающихся меня, не выполнено. ГИХЛ наотрез отказался заключить со мной договор на детскую книгу для взрослых. В. И. Соловьев прямо говорит: «Зачем я стану вас морочить и дурачить? Вся эта затея безнадежна. Если даже Горький и даст предисловие, я издавать вашу книгу не буду».

«Молодая Гвардия» столь же категорически отказывается издавать мои детские книги, намеченные Вами к немедленному выходу в свет. Т. Лозовский до сих пор не находит возможности достать мне ордер на пальто и калоши.

Выходит, что в течение всего этого месяца я беспокоил Вас зря».

Вчера я был в «Academia». Приехал Ионов. Все эти передряги страшно волнуют его. «Какие все трусы! Какие подлецы! Я представил работы Виноградова на отзыв специалистам — они вначале подтвердили мой отзыв, что эти работы — уголовная мерзость, а потом струсили… и оргвыводов не сделал никто…»

У Ионова теперь одна надежда: что с устранением Халатова будет отменено постановление о нем (об Ионове), и он останется в «Academia» по-прежнему. Лицо у Ионова сумасшедшее.

10/IV. Ленинград. Виноградов добился-таки своего: его «Братья Тургеневы», вопреки желанию всей редколлегии ГИЗа, печатаются. Редколлегия единогласно отказалась подписать эту книгу к печати. Виноградов представил ее Халатову, тот, трепеща перед Горьким, подписал ее, и книга выйдет, несмотря ни на что.

1932 В ГИЗе подсчитали, что Виноградов написал по по

воду этой книги 58 писем в редакцию!!!

Провожая меня в Москве на радиостанцию, Виноградов говорил: «Ни одной ругательной статьи о Тургеневых не будет. Я принял свои меры в ЦК».

Rosе Lee — каждый день. Надоела. Сегодня уезжает. Подписал с Алянским договор на «шестидесятников». Вчера был у нас Тынянов с Ел. А-ой. Благодарить за участие. Лицо у него очень замученное. Показывал опять Пастернака, имитировал грузин и т. д., подробно описывал, как у него в студенческие годы украли пальто и «тройку», но все это было очень невесело.

Сообщил, как Шкловский помогал ему получать гонорары. Однажды «Леф» в лице Осипа Брика задолжал Тынянову 50 р. и не заплатил. Пришли к Брику они вдвоем со Шкловским. Брика нет. Лиля пудрится, «орнаментирует подбородок», а Брик не идет… Шкловский советует Тынянову: «ты поселись у него в квартире и наешь на 50 р». План не удался. Тогда Шкловский: «Юра, тебе нужен указатель Лисовского?» — «Еще бы». — «Вот возьми». Снял с полки у Брика книгу, сунул Тынянову в портфель, и они оба ушли. Брик заметил пропажу только через год.

15/IV. Вчера читал в Доме для престарелых ученых воспоминания Нелидовой о Гончарове и Тургеневе. Она слаба сердцем — боялась, что ей не под силу прочитать всю эту статейку, и попросила меня. Я пришел к ней спозаранку, мы поговорили о Слепцове — и вот я в кругу 80-летних — круглый стол: за столом два декоративных старца с бородами а ла Саваоф и душ 12 трясущихся, глуховатых старушек. Нелидова (т. е. Маклакова, т. е. вдова Слепцова) очень выпукло, голосом привычной чтицы прочла 2 первые главы, а я, странно робея и срываясь, — конец. Потом сразу заговорила Екат. Павловна Султанова — которая по своей талантливости на всех похоронах непременно хочет быть покойником. Она сразу рассказала свои воспоминания о Гончарове и Тургеневе — и выяснилось, что она знала обоих лучше, может рассказать о них больше.

К Нелидовой она обращалась с такими вопросами:

И это все, что вы написали о Гончарове?

А больше вы с ним не встречались? и проч.

Забавна была эта борьба октогенариев за первенство. Впрочем, Нелидова не боролась, так как она глуха — и все эти шпильки прошли мимо. Султанова рассказывала много интересного: о том, как Крамской писал портрет Гончарова, об Анат. Ф. Кони, о Салтыкове, о себе и еще о себе. Когда она заговорила об Елене Вас. Пономаревой, отдавшей Анатолию Ф-чу всю свою жизнь с 18 лет, я сказал, что величайшим проявлением само- 1932

отвержения со стороны Е. В. Пономаревой я считаю выслушивание ею всех анекдотов А. Ф-ча, которые она знала наизусть, т. к. он 40 лет подряд рассказывал всегда одни и те же анекдоты. Это было и вправду патетично. Старик уже не вырабатывал ничего нового. На каждый случай жизни у него был излюбленный эпизод из биографии Тургенева, Толстого, Лажечникова, Стасюлевича и т. д. — и вот она, слушая, как он сообщает кому- нибудь эти закостеневшие сведения, всегда делала благоговейное лицо и так хохотала в наиболее ударных местах анекдота, как будто слышала все это впервые. Султанова говорит, что она даже беседовала с Ел. Вас. на эту деликатную тему, и та будто бы ответила ей: