Потом побежал к Ионовой Александре Семеновне. Роскошь ее квартиры поразила меня. Картины, редкости, великолепная библиотека, полная всяческих уникумов. Она утверждает, что Ионов — уехал в командировку в Лейпциг всего на 20 дней и что по истечении этого срока он опять вернется в «Academia» (а отнюдь не в Бутырки).

Софья Дмитр. Разумовская говорит, что «Хуже собаки» теперь уже в полном порядке, но нужно придумать какой-то конец.

14. III. Приехала М. Б. Чтобы встретить ее, я достал 2 автомобиля: от Цванкина и от Кольцовой. Воспользовался кольцовским. Еще нигде с нею не были: только у Сейфуллиной. Сейфуллина выздоровела. Она уже была в ЦК на заседании. Там, по ее словам, Халатов докладывал о моей «Солнечной» — как о вещи «вполне превосходной». Сейфуллина рассказывает, что ее письмо (ответ Волину), «которое напечатано в «Правде», было сильно переделано Ярославским. Ярославский прислал за ней автомобиль и доказывал ей, что она пишет это письмо для заграницы и что «не надо давать козыри нашим врагам». В апреле Сей- 1932

фуллина хочет ехать в Вену. Ее зовет театр, который ставит ее «Попутчиков» (театр познакомился с этой вещью лишь по первым двум актам — и обещает ей столько валюты, что ей не придется тратить ни гроша советских денег). Она заговаривала об этом с власть имущими. Но каждый (очень забавно) переводил разговор на другое. Она говорила Кагановичу:

А я вот в Вену собираюсь.

Он сейчас же:

Как же вы вернетесь с этого заседания домой? Есть ли у вас машина? Дайте я вас подвезу.

М. Б. привезла «Крокодила», переведенного на английский язык Бабеттой Дейч. Черт знает что!

17/III. Вздумал я развлечь М. Б-ну. В этом же Доме Правительства, где мы сейчас живем, есть кино. Мы пошли туда на пьесу «Две встречи»*. Я даже не знал, что бывают такие гнусные пьесы. Ни выдумки, ни остроумия, ни пафоса, все неуклюже, сумбурно, банально, натянуто. И вдруг: туннели по дороге в Севастополь, тот Севастопольский треклятый вокзал, — все, связанное с Му- рочкиной гибелью, — для меня навеки тошнотворное. Я в ужасе выскочил из кино, М. Б. за мною. Развлеклись до слез.

Были у Александры Ив. в гостях, у Добраницких. М. Б. познакомилась с Лядовой. Надо мной висит опись моей квартирной обстановки (Наркомфин требует у меня вторичного взноса денег, которые я уже уплатил), Лядова принуждает меня подписать договор на «Гутив», что мне весьма не хочется, хотя дают 400 р. за печатный лист, и вообще всевозможные льготы. Разумовская требует, чтобы я к «Хуже собаки» сделал какую-то концовку, а у меня в голове — пустота.

18/III. Вчера с утра были мы с М. Б. в Третьяковке. Раньше всего я хотел повидать свой портрет работы Репина. Дали мне в провожатые некую miss Гольдштейн. Пошли мы в бывшую церковь, где хранятся фонды Третьяковки. Там у окна среди хлама висит мой разнесчастный портрет. Но что с ним сталось? Он отвратителен. Дрябло написанное лицо, безвкусный галстух, вульгарный фон. Совсем не таким представлялся мне этот портрет — все эти годы. Вначале в качестве фона была на этом портрете малиновая бархатная кушетка, очень хорошо написанная, отлично был передан лоснящийся желтый шелк, а здесь черт знает что, смотреть не хочется. С души воротит. Гадка эта яркая рубаха с зеленым галстухом. Пошли мы по галерее. Она сильно выиграла от

1932 тесноты, т. к. в ней теперь только первоклассные

вещи. Вновь очаровали меня, как и в молодости, — Серов, Бакст (портрет Розанова!!!), Левитан, Ге, Сомов, Репина — Мусоргский и Писемский.

19/III. Безграмотный, сумасшедший, нравственно грязный инженер Авдеев — предложил начальству эффектный план: провести в Москву от Сызрани — Волгу и таким образом «по-больше- вицки изменить лицо земли». Коммунистам это понравилось, и они создали строительство «Москанал». Так как Волга у Сызрани протекает по высоким местам, выше уровня Москвы, то в Москву она пойдет самотеком, но стоить это будет не 200 миллионов, как утверждает Авдеев, а никак не меньше 700. Если же пустить ее не с Запада, а с Севера, от Шуши, да воспользоваться Истрой, то это дело обойдется действительно не больше 200 000 000, но воду надо будет гнать насосами. Нужна ли нам Волга в Москве? Скептики говорят: не очень. Во 1-х, потому, что до Нижнего — Волга не Волга, а мелочь, во 2-х потому, что водного транспорта у нас почти еще не существует. Правда, не хватает воды для питья и вообще для нужд московского населения, но ее можно получить при помощи небольшого канала вчетверо дешевле и скорее.

Видел вчера выставку картин Фогелера* — препротивная. Она кажется особенно несчастной оттого, что ее устроили в Щукинском музее: рядом с Ван Гогом, Ренуаром все эти пестренькие штучки особенно жалки. Но он сам мне понравился: простодушный, прямой. Заметив, что я ушел смотреть французов, догнал меня и стал уводить подальше от своей выставки — восхищаясь вместе со мной Ван Гогом. Ему 61 год. Он в легком пальто. У него 7-летний сын.

20/III. Сейчас вернулся с Цаги. Был там вместе с Бобровым, который пишет книгу об этом предмете. Впечатление потрясающее. Труба, канал, завод. Видел «Аэнте-16» и «Аэнте-20», катался по каналу в «тележке».

Из-за этого стоило приехать в Москву.

Письмо от Бобы:

«19/III. Мама и папа. Когда вы приедете? Мне одному тут в пустой квартире скучновато. В день маминого отъезда Зуза от меня ушла — вышла замуж за одного парня, и я эти несколько дней бродил нос повесивши. Сейчас ничего, но все же неважно, настроение плохое, и я не занимаюсь».

Лаконизм большого страдания. Эта Зуза была для него всё. Когда она должна была придти, у него совсем менялось лицо, и

даже когда он у меня в комнате говорил по телефо- 1932

ну, — я видел по его улыбке, что сегодня к нему придет Зуза. И какая умеренность выражений: «скучновато». Небось из-за этой «скучноватости» выл несколько дней, как сумасшедший.

Сегодня у меня свидание с Халатовым и Каменевым.

Я только сейчас удосужился просмотреть перевод моего «Крокодила», сделанный Бабеттой Дейч. Эта женщина меня зарезала. Банальщина дамских детских книжек, сочиняемых сотнями. Все то, ради чего написана эта книжка, исчезло. Вместо «тысячи порций мороженого» какое-то идиотское мямление.

23/III. Гъте, Гёте (Гьоте) и даже Гетё (как дитё). Одна комсомолка спросила:

И что это за Гетё такое?

В самом деле, ни разу никто и не говорил им о Гетё, им и без всякого Гетё отлично — и вдруг в газетах целые страницы об этом неизвестном ударнике — как будто он герой какого-нб. цеха. И психоз: все устремились на чествование этого Гетё. Сидя у Хала- това в прихожей, я только и слышал: нет ли билета на Гъте, на Гьоте, на Гетё. А дочь Лядовой спросила ее по телефону:

У тебя есть билет на Гнёта?

Говорят, тоска была смертная. Так как Луначарский был в Женеве, и никто не знал, вернется ли он к торжеству, а выпустить Каменева сочли неудобным, то ухватились за плюгавого Когана, (на всякий пожарный случай), но Луначарский вернулся к сроку, и Коган оказался не нужен. Однако устранить его не удалось, и публика при его появлении стадами повалила из зала.

Мне удалось выпросить у Халатова паек для Н. Н. Боброва, автора Цаги.

От Пахомова письмо: откладывает с иллюстрациями к «Солнечной». «Еж» неизвестно выйдет ли.

Был сегодня у главы цензуры — у Волина в Наркомпросе. Поседел с тех пор, что не виделись. Встретил приветливо и сразу же заговорил о своей дочери Толе, которая в 11 лет вполне усвоила себе навыки хорошего цензора. — Вот, например, № «Затейника». Я ничего не заметил и благополучно разрешил, а Толя говорит:

Папочка, этот № нельзя разрешать.

Почему?

Да вот посмотри на обложку. Здесь изображено первомайское братание заграничных рабочих с советскими. Но посмотри: у заграничных так много красных флагов, да и сами они нарисованы в виде огромной толпы, а советский рабочий всего лишь

1932 один — правда, очень большой, но один — и никаких

флагов нет у него. Так, папа, нельзя. Отец в восторге. Картинка из «Затейника» такая:

И действительно, нужен очень зоркий глаз , чтобы заметить здесь, как выражался Некрасов — кадавр¹²⁶.

1932. 25/III. Я был на «Амо». К сожалению, визит был короткий, т. к. Цванкин дал мне машину всего на 2 1/2 часа. Если поставить амовские корпуса рядом, то выйдет добрая четверть Невского проспекта. Огромный двор весь уставлен автобусами, экспрес- cами (голубыми), броневиками и грузовиками.

На фронтоне одного из корпусов — полотнище с лозунгом:

«СТАЛИНЦЫ!

НА ШТУРМ ВЫСОТ НОВОЙ ТЕХНИКИ»

И хотя я часто читаю подобные лозунги без пиетета, ибо они кажутся мне однообразными, казенными, банальными, здесь они чрезвычайно уместны. Я вспомнил Колино рассуждение о том, что наши учреждения — есть эманация заводской жизни, и оттого многое, что кажется в учреждениях фальшивым, — естественно и жизненно на заводе. То, что в бюрократической системе какого- нибудь ГИХЛа является нелепой натяжкой, то здесь на «Амо» — нужнейшая вещь. Вообще я попал в атмосферу величайшей ладности, умелости, организованности, и это радует как произведение искусства.

Я устал. По дороге шофер ругал мне привозные фордики и хвалил мерседесы. «Приехал к нам один американец. С поезда. Ему приготовили такси — форду. Он обиделся: не дождется форда, чтоб я на ней ездил! Лучше на извозчике поеду. — И поехал на извозчике».

26/III. Я все еще под впечатлением «поэмы». 1932

Здесь, в Москве — в этот мой приезд — у меня 2 равноценных впечатления: «Волны» Пастернака и завод «Амо».

Сегодня в 12 часов, если погода будет ясная, я и Бобров — мы оба полетим на А.Н.Т.-14 вместе с летчиком [пропуск в оригинале. — Е. Ч.], с тем самым, который недавно спустился на парашюте. Бобров хорошо рассказывает о тогдашних его впечатлениях.

«Лететь на нераскрывшемся парашюте — ужас. Кажется, что он никогда не раскроется. Но вот раскрылся. Наступает блаженство: не замечаешь движения в воздухе. Кажется, что повис — и будешь вечно висеть над землей. И я так спокойно почувствовал себя, летя вниз на землю, что захотел покурить».

Поглядываю на небо. Будет ли солнце? Сегодня авиатору нужна будет максимальная высота, он хочет испытать «потолок» своей новой машины, и если на небе будет мгла, он не полетит.

А мусорная куча на месте Храма Христа Спасителя все еще не разобрана. Копошатся на ней людишки, вывозят ее по частям, но она за весь этот месяц не уменьшилась. Ее окружает забор, в щелки которого жадно глядят проходящие. На заборе несколько вывесок: «берегись трамвая», «Цехкомитет I участка», «Строительство Дворца Советов при Президиуме ЦИКа СССР. Контора I участка». Некоторые вывески: серебряные буквы на черном стекле. В Москве теперь такая мода: стеклянные вывески с академически-простым шрифтом. Вся Москва увешана ими. Причем размер вывесок сильно уменьшился.

27/III. Был вчера у Жанны Матвеевны Брюсовой, жены Валерия Брюсова. Она — родом чешка, крепкого заграничного качества и до сих пор моложава и деятельна с проблесками прежней миловидности немецкого типа. Я получил от нее очень любопытный подарок: письмо В. Я. ко мне, написанное (и не отправленное) десять лет тому назад, в 1922 году*. Я так взволновался, что даже не стал его читать: письмо от покойника — из могилы — и пр. Хотя в комнате осталось почти всё, как было при Брюсове: те же шкафы с книгами, те же портреты (Жуковский, [В оригинале пропуск. — Е. Ч.], тот же бюст Ив. Крылова, тот же письменный стол, но, к удивлению моему, все это приобрело хламный неврастенический вид: нет той четкости, демонстративной аккуратности, которая была характерна для Брюсова. Поэтому комната совершенно потеряла брюсовский отпечаток: те полки, на которых так стройно и даже чопорно стояли навытяжку книги о Пушкине, теперь скособочились, запылились, сделались истрепанной рванью. Ничего особо неряшливого в этом нет, но по сравнению с оцепенелой и напряженной аккуратностью той

1932 же обстановки при Брюсове — это ощущается как за

брошенность, хламность, халатность. Картинки — на бок, на столе вороха бумаг. Когда я вошел, Жанна Матвеевна разбирала черновик Брюсовского письма к Горькому (1901), где Брюсов отмежевывается от всякой политической партийности и выражает несочувствие бунтующим студентам. «Я каждое явление воспринимаю под знаком вечности, и партии для меня — детская игра, но мои стихи разрушительны и сами по себе служат революции, потому что «вечность» не мешает мне чувствовать свою связь с данным отрезком времени» — вот смысл этого письма. Жанна Матвеевна перекраивает его на революционный лад. выбрасывая из него все его но. Она пишет для изд-ва «Academia», которое намерено выпустить двухтомного Брюсова. Жаловалась на Ашукина, который «туп и труслив», хвалила Поступальского, который теперь пишет большую статью о Брюсове («кажется, он включит туда даже 6 условий т. Сталина»*), — и под конец призналась мне, что в Брюсовский перевод «Фауста» (к которому Брюсов относился как к черновику) она уже после смерти поэта внесла много своих поправок и собственных стихов (напр., песня «Halb-Hexen» — «полуведьмы») — а также и в перевод «Энеиды». «Габричевскому я, конечно, сказала, что нашла эти вставки в бумагах В. Я. Вы меня не выдавайте, пожалуйста».

29/III. Лиза Кольцова подвезла меня и Н. Н. Боброва по талому снегу, по непроходимым лужам мимо зоопарка (по Кудринской) в объезд (по Тверской не пускают) на аэродром — на Ходынку. Дорога — сволочь. Подъехали к воротам — не пускают. Наконец какими-то закоулками, увязая в снегу, теряя калоши — добрались. Здания: стекло и железо, чистые, легкие, немного норвежские.

Познакомился тут же с Мих. Мих. Громовым, знаменитым летчиком. Лицо молодое, как у всех летчиков: надменное и простодушное сразу. Из окна на снегу стоят полукругом шесть машин и среди них самая большая АНТ-14, у которой уже вертятся три винта из пяти. Звук — призывный, весенний, чуть-чуть эротический, машине не терпится.

Вышли на лестницу. Плакат: «Не пожар, а паника страшна при появлении пожара». Подошли к АНТ. Здорово дует от винтов. Уже все 5 вращаются, как мельницы. Вес машины 16 тонн.