Пойду сегодня опять хлопотать о гонораре из «Лит. газеты». О, как надоело мне это мыканье по редакционным передням, которому не видно конца. Но каково Марии Борисовне после всего, что она пережила, гонять в виде отдыха по финотделам и канцеляриям!

Казалось бы, ну много ли нам нужно: ведь всего два человека. А между тем оба работаем каторжно, и вот уже 3-й месяц не могу положить в сберкассу 300 рублей, и продал книги, и весь в долгах [вырвана страница — Е.Ч. ]

.вы так же мало понимаете в валюте, как мы в ваших стихотворениях и драмах») — но потом все устроилось, Базилевичу выдали для Тыняновой еще 50 р. золотом, о чем я с торжеством сообщил Юрию Николаевичу.

Марии Борисовны все нет. Вчера ездил в «Лит. газету» за деньгами трамваем «А». И смотрел из окна на Москву. И на протяжении всех тех километров, которые сделал трамвай, я видел одно: 95 процентов всех проходящих женщин нагру- 1932

жены какою-ниб. тяжестью: жестянками от керосина, корзинами, кошелками, мешками. И чем старше женщина, тем тяжелей ее груз. Только молодые попадаются порою с пустыми руками. Но их мало. Так плохо организована добыча провизии, что каждая «хозяйка» превратилась в верблюдицу. В трамваях эти мешки и кульки — истинное народное бедствие. Мне всю спину моего пальто измазали вонючею рыбою, а вчера я видел, как в трамвае у женщины из размокшей бумаги посыпались на пол соленые огурцы и когда она стала спасать их, из другого кулька вылетели струею бисквиты, тотчас же затоптанные ногами остервенелых пассажиров. Это явление обычное, т. к. оберточная бумага слабей паутины.

И еще: во всех бульварах, которыми проезжал мой трамвай, копошатся тысячи детей, очень здоровых, веселых, упитанных. Грудных, которых матери вынесли на солнышко, тоже изумительно много. Все скамьи (буквально все!) заняты грудастыми бабами, держащими на коленях младенцев.

И очень много беременных. Приветствуют пузом весну.

И в трамваях наверху над окнами целые трактаты на самые разнообразные темы: о глухонемых, об эсперанто, о пятилетке и проч.

Был у Корн. Люц. Зелинского. Обедал — и узнал от него потрясающую вещь о только что произведенном покушении на германского посла. Какой-то мерзавец, очевидно, затем, чтобы провоцировать войну, выстрелил шесть раз подряд в автомобиль германского посла (на углу Никитской и Леонтьевского). К счастью, в автомобиле был не посол, а его секретарь, оставшийся каким-то чудом в живых. Проходящий мимо красноармеец арестовал стрелявшего.

У Зелинского был Агапов, умный, басовитый, солидный. Жена Зелинского Елена Михайловна на этот раз мне не понравилась: иронична, язвительна, снедаема безлюбием. Прежде мне она казалась лиричнее, мягче. Литературная эрудиция у нее очень большая. У них в доме две служанки, и она сказала шутя, что она надеется, что ее муж не живет ни с одной. Я сказал: «А разве были такие писатели, которые жили со своими служанками?»

— Гете, Руссо, Генрих Гейне, Герцен, Тургенев, Некрасов! — скороговоркой сказала она, как будто специально изучала этот важный вопрос.

Зелинский едет куда-то в деревню повидать еще одного столетнего старца. Это сделалось его специальностью.

1932 7/III 32. Вчера вызывает меня к себе Зильбер-

штейн — и вместе с Ипполитом показывает мне книгу «Трудное время» Слепцова с предисловием Горького!!!* Хорошего я сыграл идиота. Написал о «Трудном времени» большую статью, изучил всю литературу о нем, разыскивал повсюду беглые упоминания о нем всякого третьестепенного писаки — и проморгал Горького!!! Правда, статья очень шаткая, в ней смешаны 60-е гг. с 70-ми, есть несколько неточностей, но дана чудесная характеристика «Писем об Осташкове». И я сдал два тома Слепцова в «Acade- mia», не подозревая об этой статье!!

Зильберштейн дал мне материалы о Некрасове, скопившиеся в «Лит. Наследстве». Хорошо написанная статья Бухштаба, со скрытым недоброжелательством ко мне. Он скрывает от читателей, что я сомневался в подлинности стих[ов] Муравьеву. Молодой человек, такой вежливый, был моим секретарем, пользовался моими советами… — но это старая история.

Вечером был у Виноградова. У него замечательная девочка Надя. Он рассказывал мне о ярости Горького, о своем столкновении с Каменевым и — о болезни Тынянова. До Москвы дошли тревожные слухи о его болезни и о безденежьи. РАПП дал поручение Чумандрину справиться и, если нужно, помочь.

Лютый мороз. Солнце. Тоска нестерпимая. М. Б. не едет. Переделываю Воронова — в сущности, пишу его повести заново для «Молодой Гвардии».

8/III. Женский день. Снежная буря — с утра. Парикмахер:

— И почему это у женщин есть день, а у мужчин нету? Почему нету мужского дня?

Послал М. Б. еще сто рублей. Все мои утра проходят в интенсивном ожидании ее появления. Я уже давно не дремлю после завтрака, а лежу и нервически прислушиваюсь к шипению лифта. Благо квартирка Шатуновских такая фанерная, что в другом ее конце слышно, как каплет из крана и пр. Сегодня в «Правде» письмо Сейфуллиной* — о, как непохоже оно на тот буйный черновик, который она мне читала.

Сегодня я читаю в театре Халатова свою разнесчастную «Солнечную». Ночь не спал, держал корректуры 1-го тома Слепцова (сверстанного), вписывал туда горьковские и другие отрывки, провороненные мною. Из окна дует.

сверху, а снизу, с земли и взметывает вверх на кры- 1932

шу 10-тиэтажного дома. Вышел я к трамвайной остановке — трамваев нет, а на месте не устоять, несет. Понесло меня через мост, так и сдувает в реку. На улицах — то сугробы, то ледяные лысины, лицо стало обледенелое, мокрое, калоши набрали снегу — еле добрался до Петровских линий.

Народу все же много: Заславский, Халатов, Лядова, служащие халатовского театра*. Рапп, Библиографический отдел и т. д. Заславский стал неузнаваем. Волосы придавали ему талантливый вид! Торчал на голове замечательный чуб. Теперь голова лысая — и лицо стало совсем другое. Другая улыбка, другое выражение глаз. Халатов грузен, добр, одинок. Не было никого равного ему по чину: чувствовалось — Халатов и другие. Я, читая «Солнечную», все время думал, что она аудитории не нравится, и потому читал ее плохо, комкая и пр. Главное, смущала меня ребячья аудитория: прямо против меня сидело человек 12 каких-то 13-летних ребят — зеленолицых — и угрюмо безмолствовало. Когда я кончил читать, на столе оказались роскошные бутерброды с ветчиной, с колбасой, с сыром — ребята ушли в другую комнату как присяжные — и их староста через несколько минут сказал от их лица: «вещь отличная, интересная, лица как живые, жаль, что нету ничего о Фезеу». Другие тоже похвалили. Какой-то Злобин сказал: «вещь мне нравится тем, что в ней нет никакой Чуковщины». Я обиделся, он извинился. Но вообще о моих прежних писаниях все осведомлены очень плохо. «Крокодила» как будто и не было. Словом, все вышло не так, как могло бы выйти — из-за погоды, и из-за того, что кроме меня некий Ник. Ник. Бобров в тот же самый вечер стал читать свою книгу о ЦАГИ. К сожалению, книга написана в духе туризма. Эпизоды расположены в порядке номеров 1+1 +1+1 — метод совершенно порочный — кое-что было интересно, но в общем, многопудовая скука. Впоследствии оказалось, что ребята здешние, театральные, околачиваются тут целыми днями. Они имели терпение выслушать всю вещь Боброва и вынесли приговор: «Тема довольно интересная, но вещь написана плохо».

Халатов вступился за эту вещь, но вяло. И уехал. Женщины какие-то вроде актрис приехали откуда-то доедать бутерброды. Обратный путь был так же мучителен. Очевидно, М.Б. не приедет, т. к. сугробов намело в рост человека. Окна, выходящие на юг, закрыты снегом до половины. Я весь день занимался корректурой слепцовского тома. Начинаю выкарабкиваться. Остались: подстрочные примечания, указатель и другие второстепенности. Написал в «Academia» просьбу, чтобы мне увеличили гонорар. Лю- 1932 бопытно, что в «Academia» всем говорят, будто

Ионов уехал в отпуск и через 20 дней вернется.

11/III. Сильнейшая головная боль; таких болей у меня еще никогда не было. И сердце. Сердце так болело всю ночь, что опухла левая рука, как когда-то у Слонимского… Я хоть и гоню от себя воспоминания о Мурочке — о том, что теперь 4 месяца со дня ее смерти, но вся моя кровь насыщена этим. Вчера черт меня дернул к Тихонову, Ал. Н-чу. В редакцию «Истории заводов», в тот дом, где жил Горький. Снежная буря прошла, но снег шел еще очень обильно, когда я пробрался от улицы Герцена к тому особняку, где жил когда-то Рябушинский, где потом был Госиздат, потом ВОКС, а потом поселился Горький. Особняк так безобразен и нелеп, что даже честные сугробы и глыбы снега, которыми он окружен и засыпан, не смягчают его отвратительности. У Рябушин- ского я был в этом особняке однажды — и странно, он разговаривал со мною о том, не может ли «Нива» сделать «Золотому Руну» какую-то грошовую скидку за объявление. Странно было среди дорогих картин и бронз слушать разговоры о 12 рублях. Потом я был здесь у В. В. Воровского, когда он стоял во главе Госиздата. Воровский сказал мне, что Ленину понравился мой некрасовский однотомник — и его секретарша Галина Константиновна достала откуда-то небольшой листок бумажки с отзывом Ленина об этой книге — и дала ему — и он на основании этой бумажки — говорил со мною ласковее, чем при первом свидании. Но где эта бумажка, я не знаю.

Теперь дверь этого дома заколочена. Кругом дома решетка, закрытая старыми, когда-то крашеными досками с надписью М. Г. X. Но дом угловой, и если войти в переулок, там можно найти незаметную калиточку — и открывается большой московский двор с очень милыми флигелями, и там груды снегу, белизна, уют, что-то деревенское, наивное — и вывески висят идиллически: «СССР на стройке», «Наши достижения», «История заводов». Я пошел в «Историю заводов». Одноэтажный домик, в первой комнате большой стол и за ним 3 пишбарышни, которым решительно нечего делать, пудрятся и перекобыльствуют. Тихонова я не дождался, поехал в «Молодую Гвардию», выхлопотал для Марии Борисовны автомобиль и на радостях поехал в театрик им. Хала- това слушать доклад Лядовой, который не состоялся. Были Маги- дович и С. Д. Разумовская. Гриц. Мы обсуждали план будущих книжек, и у нас родилась идея классической библиотеки для школьников. Любопытно, что мы все в мечтах очень либеральничали: решили издать «Золотого жука» Эдгара По, рассказы Мопассана, стихи Шиллера, но потом, когда составили книг десять,

спохватились: «Что мы наделали!!» — и стали спеш- 1932

но вписывать туда Барбюсов и Эптонов Синклеров. Решено обратиться к Горькому (конечно) за всеспасительным предисловием. Во время разговоров у меня сверхъестественно разболелась голова — и я пришел совсем больной, расклеенный.

13/III 1932. Больные, лежащие теперь в Кремлевской больнице, рассказывают, что г. фон Твардовский, подстреленный Штерном*, был на первых порах демонстративно молчалив и презрителен. На спине у него обнаружили огромный карбункул, который главным образом и вызывал у него высокую температуру (а отнюдь не рана, нанесенная Штерном). Врачи разрезали этот карбункул — температура сразу упала. Узнав, что он большой ловелас, к нему (будто бы) приставили самых смазливых сестер — и он в конце концов разговорился. От кремлевской больницы и от тамошней пищи он в полном восторге, уписывает колоссальные порции.

Я вожусь с корректурой сверстанного Слепцова (т. I). Мне прислали экземпляр, непроправленный. Так что я должен был держать не только авторскую, но и «корректорскую» корректуру, 686 страниц. Так как такую ответственную корректуру можно держать лишь вдвоем, я пользовался всеми приходящими к Шатунов- ской людьми: и Екат. Григорьевна, и какая-то Елена Александровна, и совсем незнакомые мне гости ее — считывали со мною Слепцова. Вчера я занимался этим весь день, с утра до ночи и все же «Письма об Осташкове» сдал Александре Ив-не.

От Тынянова снова получил отчаянное письмо: он сам болен, жена его не получила высланного ей отсюда билета, и он боится, что из Москвы высланы ей не 50 рублей, а 50 марок. Получив это письмо, я пошел к Виноградову.

(Юра болен, лежит — но весь поглощен своей моделью турбины, возле него мама и две его бабушки, Надя, которая безропотно служит ему: он самоуверен и очень односторонен).

Виноградов изобразил на своем невыразительном лице большое волнение, надел свой военно-летный костюм — и сказал: идем! Мы пошли через сад Румянцевского музея (погода зимняя, ясная, крещенская) — проехали одну остановку в трамвае — и очутились у горьковского особняка. Виноградов там свой человек. Крючкова нет, он оставил Крючкову записку, и через 5 минут мы уже мчались на другом трамвае к Кольцовым (я хотел добыть для М. Б., которая приезжает сегодня, машину). Даже на улице видно, какой целеустремленный человек Виноградов. Он идет кратчайшими путями, движения его четки и уверенны, все у него ладно и быстро. По дороге он опять бранил Ионова: хам,

1932 грубиян, который не годится даже в начальники

провинциальной полиции.

Вы говорили, — сказал я, — что Ионов будто бы отрешен от «Academia», а между тем все говорят, что через 2 недели он вернется.

Вернется в Бутырки! — подхватил Виноградов.

Не делая ни одного лишнего шага, по самой кратчайшей линии прошел он в Дом Правительства к Кольцовым. Кольцов сейчас в Берлине: хочет посмотреть выборы Тельмана и Гитлера. Радушная Лизочка сделала нам какао, уставила весь стол яствами: не хотите ли пива? киселя? утки? колбасы? вина? и т. д. Я сказал, что мне нужен на завтра автомобиль — для Марии Борисовны. Кольцова сейчас же принялась энергично звонить в гараж — к какому- то Василию Ивановичу, бывшему шоферу ее мужа — и обещала завтра к 9 часам прислать мне авто. Таким образом утром 13-го у моего подъезда будет целых два автомобиля — в моем распоряжении.

От Кольцовых Виноградов позвонил Крючкову, тот переговорил с Халатовым и клянется, что Халатов сегодня же вышлет Тыняновой 50 долларов!!!

Сегодня приезжает М. Б. По этому случаю я не заснул ни на миг. Отыскивая для нее машину, я позвонил Брику. Оказывается, что он уже ликвидировал автомобиль, доставшийся ему от Маяковского. «Обходилась нам эта машина до 500 р. в месяц, и все равно мы ею не пользовались, а ездили в трамвае, т. к. ее постоянно приходилось чинить».