Оттуда к Житкову, т. к. Лида мне сказала, со слов Виталия Би- анки, будто вторую часть «Вавича» зарезали. Оказывается, слухи преждевременны. Житков весь захвачен историей с самобичеванием критиков, которые в Союзе Писателей сами себя распустили. Рассказывает, — что, когда Эйхенбауму было предложено подвергнуть себя самокритике, то есть разругать всю свою прежнюю деятельность, Эйхенбаум сказал:

Нужно подвергать себя самокритике до того, как что-нибудь напишешь, а не после.

Такая версия была мне неизвестна, но мне по крайней мере десять человек по-разному сообщили об этой реплике Эйхенбаума. Одни говорили, будто бы он сказал:

Моя специальность не самокритика, а критика. Вот сейчас я написал книгу о Толстом, ее и критикуйте…

Другие — еще по-другому, Штейнман в «Красной Газете» по- третьему. Очевидно, его позиция пришлась по душе очень многим, и вокруг него уже творятся легенды. Житков интерпретирует это знаменитое заседание критиков так:

Все мы сукины дети! снимай, ребята, штаны и ложись пороться.

Очень волнуется (из-за своего романа) всеми московскими настроениями:

Говорят, Авербаха авербабахнули?

По-прежнему полон ненависти к Маршаку. По поводу того, что Маршак сделал карьеру своему братцу Ильину: Два Маршака — пара [конец страницы оторван. — Е. Ч.].

1931 Вчера виделся с Толстым по поводу «Гутива»*.

Встретились в Доме Печати и пообедали вместе в Ленкублите. Он разъярен судьбою своего «Черного золота» и едет в Москву объясняться. С «Черным золотом» дело такое. Рафаил — нынешний глава Госиздата — был разруган в газетах и на каком-то собрании за свою брошюру о том, как писать историю заводов, где рекомендовал пишущим эту историю опрашивать черносотенцев. Его уличили в троцкизме (он бывший бундовец) и, кажется, снимают. Спасая свою шкуру, он решил выставить напоказ свою бдительность и снял с работы редактора Гихла [конец страницы и верхняя половина следующей оторваны. — Е.Ч.]

25/I. Был вчера у Ольги Форш. Пополнела. Бодра. Пишет о Новикове и мартинистах. Работает на «Светлане». Очень забавно рассказывала, как в Пушкинском Доме повесили ее портрет и подписали: «Писательница мелкобуржуазного лагеря», так что ей стыдно туда глаза показать. И на днях, когда она работала там над рукописями мартинистов, пришла экскурсия каких-то гнусных ребят, которым показывали [начало страницы отрезано. — Е. Ч.]

На днях был у меня Тынянов. Только что из Москвы. Он отправил (23 янв.) Инночку и жену за границу. Устроил ему это дело Горький. По случаю этой удачи Тынянов бодр и радостен, как давно уже не был. О покаяниях говорит: «Это сексуальный мазохизм».

О Горьком: «Обратите внимание, как он похож на тигра» (и сделал лицо, ну совсем горьковское). Для денег сочиняет сценарий. «Подумайте, кем сделался филолог Казанский! Ученым секретарем Оптического Института. Я ему говорю: вы только потому оптик, что у вас очки».

Как вы относитесь к тому, что Томашевский разошелся с женой?

В высшей степени положительно. Надо быть ангелом… или конем Паоло Трубецкого, чтобы выносить супружество с Раисой Романовной… Ах, эта Раиса. Однажды она вздумала шутить надо мной. Как-то звонит мне. Я был болен, еле дотащился до телефона. — Кто говорит? — Я, Раиса Романовна. У меня есть к вам вопрос. Сейчас в «Красной Газете» появилась статейка деткора Юрко, скажите пожалуйста, не ваш ли это псевдоним?

Ступайте к черту! — заревел я.

О! она уверяет, что когда в Биаррице она разделась и вошла в воду, вся публика зааплодировала, пораженная ее красотой…

Заговорили о Брике. «Говорят, что от сырости у него завелась какая-то девушка».

Шкловский говорит об отношении Бриков к Маяковскому: «варят клей из покойника».

1932 Был в «Красной Газете». Видел на стене объяв

ление:

«За допущение политических ошибок в редактировании непериодических изданий редактор непериодических изданий Гле- бов-Путиловский освобождается от работы по собственному желанию».

24/II 1932. Москва. Мороз. Ясное небо. Звезды. Сегодня день Муриного рождения. Ей было бы 12 лет. Как хорошо я помню зеленовато-нежное, стеклянное петербургское небо того дня, когда она родилась. Небо 1920 года. Родилась для таких страданий. Я рад, что не вижу сегодня этого февральского предвесеннего неба, которое так связано для меня с этими днями ее появления на свет. Воображаю, как чувствует себя М. Б. Думаю, что, несмотря на мой отъезд, она все же не может спать. Сегодня я был у Корнелия Зелинского, у Сейфуллиной и у Мариэтты Шагинян. Сей- фуллина больна: у нее был удар не удар, а вроде. По ее словам, всю эту зиму она страшно пила, и пьяная ходила на заседания и всякий раз скрывала, что пьяна. «И на это много требовалось нервной силы». Как-то за обедом выпила она одну всего рюмку, вдруг трах: руки-ноги отнялись, шея напружинилась — припадок. Теперь она понемногу оправляется. Доктор прописал ей вспрыскивания и побольше ходить. Валерьян Павлович при ней неотлучно. Она очень хвалит его — «не покидает своей старой жены, прогуливает ее по Москве, есть ли еще на свете такой муж?»

Я сказал: «Хорошо, что вам вовремя удалось закончить свою пьесу «Попутчики». — «Сказать по секрету, не удалось. Валерьян закончил. И у него вышло очень глубоко, лучше, чем у меня.

Ну вот и глубоко! — перебил Валерьян.

Нет, нет, мне бы так никогда не придумать».

Лицо у нее остекленелое, глаза мертвые. Мне показалось, что я ей в тягость. Я пошел к Шагинян. У Шагинян на столе коньяк, в гостях — Давид Выгодский. Он приехал от «Издательства писателей» просить Шагинян, чтобы она исключила из своего дневника, который печатается теперь в Ленинграде, все, что относится к Шкловскому и к его побегу*. Я показывал ей «Чукоккалу», которую она смотрела с жадностью, и тут только я заметил, какой у нее хороший, детский, наивный смех. Может быть, потому что она глуха, и ресурсы для смеха у нее ограничены, — она не может смеяться над тем, что ей рассказывают; поэтому запасы смеха, нами истраченные на другое, у нее сохранились. Как вообще жаль, что она глуха. Она была бы отличной писательницей, если бы слыхала человечью речь. Глухота играет с нею самые злые шутки. Она рассказывает, что недавно — месяц назад — ее соседи говорят ей: «Мы слыхали через стену, как вы жаловались на 1932

дороговизну продуктов. Позвольте угостить вас колбасой. Мы получаем такой большой паек, что нам всего не съесть». «Я заинтересовалась, кому это выдают такой роскошный паек, и оказалось, что это паек — писательский, получаемый всеми, кроме меня». Мариэтта Шагинян, несомненно, из-за своей глухоты отрезана от живых литературных кругов, где шепчут, она никаких слу-хов, никаких оттенков речи не понимает, и потому с нею очень трудно установить те отношения, которые устанавливаются шепотом.

Как-то в Доме Искусств она несла дрова и топор — к себе в комнату. Я пожалел ее и сказал: «Дайте мне, я помогу». Она, думая, что я хочу отнять у нее дрова, замахнулась на меня топором! Показала она мне письмо Сталина к ней (по поводу «Гидроцентрали»). Сталин хотел было написать предисловие к этой книге, но он очень занят, не может урвать нужного времени и просит ее указать ему, с кем он должен переговорить, чтобы «Гидроцентраль» пропустили без всяких искажений. Письмо милое, красными чернилами, очень дружественное. Также письмо Крупской о Торнтоне, — Крупская в 1894 году переоделась в рабочее платье — и ходила на эту фабрику и теперь интересуется ею. И вот характерно: Шагинян так и не рискнула побывать у Сталина, повидать его, хотя ей очень этого хочется, именно потому, что у нее нет слуха и ей неловко… Тут же ее муж, представитель Наркомпроса Армении, и ее дочь, и ее сестра — очень густая армянская семья — веселая, дружная, работящая, простодушная.

На следующий день я был у Корнелия Зелинского. Туда пришел Пастернак с новой женой Зинаидой Николаевной. Пришел и поднял температуру на 100°. При Пастернаке невозможны никакие пошлые разговоры, он весь напряженный, радостный, источающий свет. Читал свою поэму «Волны», которая, очевидно, ему самому очень нравится, читая, часто смеялся отдельным удачам, читал с бешеной энергией, как будто штурмом брал каждую строфу, и я испытал такую радость, слушая его, что боялся, как бы он не кончил. Хотелось слушать без конца — это уже не «поверх барьеров», а «сквозь стены». Неужели этот новый прилив творческой энергии дала ему эта миловидная женщина? Очевидно, это так, потому что он взглядывает на нее каждые 3—4 минуты и, взглянув, меняется в лице от любви и смеется ей дружески, как бы благодаря ее за то, что она существует. Во время прошлой нашей встречи он был как потерянный, а теперь твердый, внутренне спокойный. Он не знает, что его собрание сочинений в Ленинграде зарезано. Я сказал ему об этом (думая, что он знает), он за- 1932 грустил. Она спросила: почему? — он сказал: «Из-за

смерти Вяч. Полонского». Но она сказала: «И из-за книг». Он признался: да.

Сейчас происходит суд над Ионовым в ЦК. Ионов не признает двух ставленников Горького: Тихонова и Виноградова. Первого он считает лодырем, бездельником, второго прохвостом. «Тихонов числится в «Академии» редактором, но ни разу даже не явился на службу, приходит только за жалованием, а второй сдал Ионову для напечатания такие неряшливые рукописи, которые Ионов считает сплошной халтурой. Горький (председатель редколлегии «Academia») написал Ионову, что он не желает работать вместе с ним, требует, чтобы Ионов сию же минуту ушел, и т. д.». Каковы результаты суда — неизвестно.

Февр. 28. Вчера вечером никак не мог заснуть, встал, оделся и пошел к Сейфуллиной. Ей гораздо лучше, она уже сама гуляет по улицам, без сопровождения Правдухина. Глаза живее, и язык послушнее. Был у нее незадолго до меня Пильняк. До него дошли слухи, что паралич у нее случился под впечатлением статьи Волина, изобличавшей ее. Правдухин рассказывает, что он, если ему надо пойти в театр, отправляется к капельдинеру, сует ему пятерку и проходит — да не один, а вместе с Капой, сестрою Правдухи- на. Сейчас они были в театре и брали у одного студента бинокль и, возвращая, Правдухин всякий раз говорил студенту спасибо. Студент в конце концов сказал:

Что ты мне спасибо всякий раз говоришь? Скажи раз — и довольно!

Сам он глядел в бинокль, но жаловался, что мутно, ничего не видит.

А ты поверти вот это колесико! — посоветовал Правдухин.

В самом деле!

Молодой человек не знал, что бинокль можно ставить по глазам…

с тупоумцем Рязановым он часто приходил ко мне в 1932

гостиницу и читал статьи, направленные им против этого — в ту пору влиятельного человека. Статьи были плоховаты, но смелы.

Я хотел бы продолжить «Солнечную». В «Солнечной» я поставил себе целью прославить гениальную советскую систему коммунальной медицины. Нигде в мире нет такого широкого обхвата медициной и санаторным лечением широчайших слоев населения. Но требуется кроме этой темы ввести и другую: дальнейшая судьба Бубы, которая в действительности очень интересна. Он приехал в Ленинград, Боба помог ему устроиться в гидротехнический техникум, я дал ему денег (немного, вернее, давал эпизодически то 30, то 40, то — один раз! — 60 рублей) — и теперь он твердо стоит на ногах, хотя, конечно, видно, что он калека.

Сейчас позвонил мне Илья Зильберштейн. Ипполит (редактор «Лит. Наследства») принял к печати мою статейку о Слепцове и «Сцены в полиции».

Пойду в «Academia» и в «Литгазету». Сия последняя должна мне деньги. В «Литгазете» афронт. Так как свою статейку «Ка- давр» (которую они так исказили) я написал для игривости в виде открытого письма к Кирееву, они решили не платить мне ни гроша — «за письма в редакцию гонорара не полагается» .

А потом, как водится, позвонила Лядова: «Халатову нездоровится, ваше чтение переносится на 5-е».

Очень много хлопот у меня с Тыняновым. Он отправил Елену Александровну с Инночкой за границу, и нет никаких способов доставить им валюту на обратный отъезд в СССР. По его поручению я должен был говорить с Халатовым — просить, главным образом, билетов из Берлина на Ленинград. Халатов согласился сделать все возможное. И вот наконец обнаружилось, что он устроил, но не два билета, а один, и не в Ленинград, а в Москву. По этому поводу от Тынянова приходят отчаянные телеграммы, которые будят меня ночью, а Халатов болен, а бедные Инна и Елена Александровна там.

С Лядовой мы пошли к Виноградову, и он шепотом сообщил мне, что Ионов из «Academia» уходит, снят, равно как и Ежов — за сопротивление Горькому. Виноградов торжествует. Кто будет вместо Ионова, неизвестно. Мне Ионова очень жалко. Он сумасброд, но он никогда не был интриганом, он всегда все говорит людям в лицо, он страстно любит книгу, хотя, может быть, и не всегда умеет отличить хорошую от плохой.

На днях я был у него и между прочим заговорил о Зильбер- штейне. Он говорит: «Подальше, К. И., от Зильбершейна. Не люблю его».

1932 Я говорю: «Да, но он сделал отличную книжку

журнала».

Ионов: Да, да, да! Превосходную. (И лицо у него расцвело). Вы правы… Нет, Зильберштейн ничего. Молодец!

Я много воевал с Ионовым во времена «Всемирной Литературы» — из-за Тихонова. Но этот человек странным образом сделал мне много добра: ему принадлежит инициатива издать в ленинградском Совдепе «Крокодила», он поручил мне редактуру Некрасова, и пр., и пр., и пр. И просто как человек он мне мил.

4 марта. От Лиды неплохое письмо*: «26/II явилась бумажка: ты задолжал за 29/30 г. 520 р. налогу, пеней наросло 570. Итого 1090 р. нужно немедленно заплатить. Бедная мама, кротко тебя поругивая, отправилась к фину. Фин хамил. Обещал 29/II придти описывать мебель. Мама два дня убила на эти дела и очень устала. Но результаты большие: дали отсрочку до 20/III» и пр.

Телеграмма от Тынянова:

«Почему послан один билет? прошу похлопотать втором. Телеграмма Берлина второго марта билетов нет. Пятьдесят четыре мало даже на один. Простите беспокойство».

Был вчера у Зозули. Уговорил его приобрести у меня книжку — В. Слепцов. «Рабочие в шестидесятых годах». Авось эта халтурка даст рублей 250. Надеюсь спустить ему также и Воронова «Хуже собаки»*. Это сразу погасило бы финову злобу. Вторую ночь не сплю. Вчера весь день клеил для «Лит. Наследства» статейку. Александра Ивановна переписала ее начало, но ушла в Румянцев- ский Музей — а Зильберштейн рвет и мечет: надо сдавать материал в типографию.