Из «Красной» — к Гринбергу, который должен мне 50 рублей. Я решил быть строгим и получить у них эти деньги во что бы то ни стало. Но вхожу, у них чиновник Собеса описывает мебель, как бесхозную. Моисей Григорьевич уехал в Москву к Захару Григорьевичу — хлопотать о спасении мебели. И так мне жаль стало несчастную жену Гринберга (у нее щеки горят, она говорит безостановочный вздор, и для того, чтобы внушить чиновнику, что она не какая-нибудь, сует ему вырезку из какого-то немецкого журнала, где З. Гринберг изображен рядом с Горьким — даже не рядом, а чуть-чуть позади), — что я не заикнулся о деньгах. О, скольких унижений я избег бы, если бы не дал им этих 50 рублей!

Оттуда к Слонимскому — отдать долг. У Слонимского в доме оказалась еще мать жены, еще какая-то Анна Николаевна, есть на кого тратить деньги. Он рассказывал о Париже, о том, что у него в семье: Зина — большевичка, Минский — большевик, сестра — монархистка, брат — контрреволюционер, Изабелла — контрреволюционерка, и когда они садятся рядом, выходит очень смешно. А мама, его бессмертная мама, которую он увековечил в «Лавровых», меняет фронт ежеминутно, в соответствии с собеседником. Мише она сказала: «Ты бы зашел к Милюкову, ведь он тоже коммунист… »

Коммунист?..

Ну если не коммунист, то сочувствующий.

Она же уверяла Мишу, что лозунг «Пролетарии всех стран, соединяйтесь» сочинен Минским и теперь печатается как цитата из стихотворения Минского.

Когда Миша только что приехал в Париж, она сказала: беги в Foulier¹⁰² купи хлеба, оттуда в метро к Bastireau.

1927 — Я, мама, не знаю Парижа… Я здесь первый раз.

— Ну, Миша, что ты притворяешься, не выдумывай, пожалуйста.

Был в «Радуге». Клячко и Рувим не на шутку напуганы кооперативом. Предлагают мне всякие вольности.

Ужасно пустой был день — для души. Нет времени прочитать «Ревизора», второй год собираюсь.

Утро в 9 часов. Звонки. 1) Из типографии от переплетчика: для крышек Некрасова нужен силуэт поэта. Рекомендовал обратиться к Чехонину. 2) Немедленно. От Клячко. Взволнован кооперативом, хочет со мной переговорить. 3) Маршак — когда бы встретиться по кооперативному делу. Ответил: в 11 часов. 4) Са- пир — повидаться бы — по кооперативному делу. 5) Звонит какая- то Перфилова — ее муж в больнице, нельзя ли попросить Иванова-Разумника, чтобы он прочитал рукопись, «Белую королеву», и дал бы в издательство «Мысль» благоприятный отзыв. Звонил Пинесу, он сообщает, что Разумник сидит в рукописном отделении Публичной Библиотеки и списывает открытые им неизданные страницы «Записок» Панаева.

14 сентября. Был вечер с Ивановым-Разумником в «Acade- mia». Я нарочно прошел вместе с ним в кабинет Ал. Ал. Кролен- ко, чтобы защитить его денежные интересы при подписании им договора на редактуру «Воспоминаний Ив. Панаева». Но оказалось наоборот: не я его защитил, а он меня. Кроленко — моложавый, белозубый, подвижной, энергический, нисколько не похожий на тех затхлых людей, с которыми приходится делать книги в Госиздате, — подавляет меня своей базарной талантливостью, и не будь Разумника-Иванова, я с веселой душою попался бы в когти к этому приятнейшему хищнику. Недели две назад я дал ему «Семейство Тальниковых», чтобы он издал его с моим предисловием — под моей редакцией. Теперь он предложил такую комбинацию. За мою статью — 200 рублей, за редактуру «Тальниковых» — ничего, печатать 10 000 экземпляров, и я сдуру готов был согласиться на такой уголовный договор. Спасибо, вмешался Разумник.

— Вы, — сказал он Кроленке, — хотите продавать книгу по 1 1/2 рубля, значит, книга даст 15 000 рублей, и за это вы предлагаете Чуковскому 200 рублей. Меньше 500 невозможно!

После этих слов я очнулся — и стал требовать 600. Ал. Ал. стал смеяться, как после хорошей салонной шутки, и предложил включить в договор пункт, что за 2-ое изд. всего 1/2 гонорара. Я рассвирепел и сказал, что в его душе смесь «Academia» и Лиговки, после чего он рассмеялся еще добродушнее и мы рас- 1927

стались друзьями.

Бумаги для 2-го изд. «Панаевой» все еще нет. Некрасова собрание стихотворений выйдет в конце недели. Лида уже, должно быть, в Москве.

15 сентября. Всю ночь не спал. Жду Лиду. С 3 часов ночи палили из пушек. Наводнение. Утро солнечное, ясное, безветренное.

Был у меня вчера Зощенко. Кожаный желтый шоферской картуз, легкий дождевой плащ. Изящество и спокойствие. «Я на новой квартире, и мне не мешают спать трамваи. В Доме Искусств всю ночь — трамвайный гуд». Заплатил тысячу въездных. На даче его обокрали. Покуда он с женой ездил смотреть квартиру, у него похитили брюки (те, серые!), костюм и пр.

Выпускает в ЗИФе новую книгу «Над кем смеетесь».

«Считается почему-то, что я не смеюсь ни над крестьянами, ни над рабочими, ни над совслужащими — что есть еще какое-то сословие зощенковское».

Принес мне «Воспоминания Фета». Очень ему понравились там письма Льва Толстого. Просил дать ему Шенрока «Письма Гоголя».

Я сказал ему, что следовало бы включить в новую книгу его «Социальную грусть», которой он не придает значения. Он возражал, но потом согласился и решил вставить туда те куски, которые запретила цензура, хотя они и были в «Бузотере». В понедельник мы пойдем с ним в Публичную Библиотеку.

От Тихонова нет писем — он, оказывается, взял те деньги, которые следовало мне получить за «Крокодила», и уехал в Ессентуки.

В Госиздате скандал с Каштеляном, который, вместо того чтобы думать, как исправить допущенные Госиздатом ошибки, делает нагоняй Черкесову и все допрашивает, кто виноват.

Ф. Ф. Нотгафт подарил мне автограф Некрасова «Забытая деревня».

Вчера Белкин торжественно устраивал витрину «Academia»: ваза и книги в переплетах. Мы выходили на улицу все — и критиковали.

Был у Любови Алекс. Борониной — мать Кати. Живет в огромном доме, петербургском, но двора нет, а пустырь, на котором огороды и подсолнечники. О Кате откровенно говорит, что это наследственность: «возраст самый опасный». «Я не звонила М. Б., т. к. думала, что она сердится на Катю, зачем Катя втравила в это дело Лиду».

1927 Сапир. Оршанский. У Оршанского — порядок и

чистота поразительные. По-немецки. Он собиратель игрушек, психопатолог и библиофил. Показывали на стене черту аршина полтора над землей — докуда доходила вода в наводнение. Вода погубила сотни ценнейших книг.

9 часов утра. Звонок от Клячко. У него сейчас будет Шварц — надо поговорить о Коллегии. При этом он рассказал три неприличных анекдота — по телефону, называя все вещи их именами. 2-й звонок: Федотов из типографии: Чехонин так и не дал профиля Некрасова для переплета.

Лида сейчас приехала. Боба привез ее. Очень худая. Мура покраснела и спряталась от волнения, со мною вместе, потому что я тоже убежал в другой угол. М. Б. сидит против нее и глядит молитвенно — сжав руки. Заговорили о Юре — она подавила слезы, — идет принять ванну. Ничего не известно, что с нею, она должна идти в Г.П.У., там ей объявят ее судьбу. Ее вызвали и сказали, что ее вызывает ленинградское Г.П.У. Что, если оно начнет опять требовать у нее подписки? Она не даст, и вся история начнется сызнова.

Боба стоит в дверях и безмолвно глядит на нее, а я чувствую, что чужой, чужой, чужой человек.

— Я не знаю ничего, что со мною.

Мура: — Ты вещи привезла?

Лида. Почти все…

А сама рвется туда, в Саратов, где живут «лучшие люди, каких только она в жизни видала».

Эх какой незадачливый год! То армяне, то приезд Лиды, то операция Муры не дают мне ни писать, ни отдыхать. Сердце очень стало болеть. Лида привезла волжскую народную песню, которая оказалась стихотворением Некрасова, — «В гору».

18 сентября. Ночь. Умер Кони. Стараюсь написать о нем что- нибудь, но не выходит ни строки. И чувства нет никакого. Не сплю вторую ночь, т. к. вчера вечером вздумал пойти с Лидой в кино — на «Нитуш», с Лидой и Бобой. «Нитуш» оказалась картофельной немецкой чепухой — но я пришел домой в 11 часов и не заснул до утра, а теперь не сплю вторую ночь. Сердце болит. Со времени приезда Лиды в доме кавардак — даже нет времени с Бо- бой заняться.

КАК МЕНЯ АРЕСТОВАЛИ

(Муркин сон)

Пошла я в сад гулять и пошли мы на площадку, а там мальчишки шалят, их за это арестовывают. А я выбегаю из площадки, а там милиционер стоит. А я так на него поглядела и 1927

побежала дальше. А он как крикнул мне: стой! Я подошла к нему и остановилась. И он мне говорит: куда бежишь? Почему из площадки убежала? Я говорю: а там мальчишки шалят, их за это арестовывают, я и убегаю от них. А он говорит: ты пойдешь за мной в Г.П.У., ты мне что-то подозрительна. Я говорю: да я ничего не делаю. А он говорит: да нет, не бойся, если плохая погода будет, назад вернемся. (Понимаешь, боится, что я простужусь.) Я говорю: да вот подождите, вон мой ПАПА едет, и правда, там в карете на двух лошадях ты ехал. Я крикнула: папа! А ты мне сделал под козырек, и лошади остановились. Ты вышел и говоришь: да чего вы ее арестовываете? А он говорит: да нет, не беспокойтесь, если плохая погода будет, мы назад ее вернем. А ты улыбнулся, а он ничего не сказал, и пошли мы домой к маме. А мама как узнала в чем дело, ничего не сказала. А меня милиционер взял и вышли мы с ним в Г.П.У. А погода плохая, и снег, и дождь, и ветер такой сильный. Холодно! А он говорит: ты знаешь что, я боюсь, что ты простудишься, и пошли мы назад к маме.

Утро. 19-го сентября. Понедельник. — Вчера, — рассказывал Коля, — я встретил Гуковского. Очень мрачен. Будто перенес тяжелую болезнь. — Что с вами? — Экзаменовал молодежь в Институт Истории Искусства — И что же? — Спрашиваю одного: кто был Шекспир? Отвечает: «немец». Спрашиваю, кто был Мольер? А это, говорит, герой Пушкина из пьесы «Мольери и Сальери». Понятно, заболеешь.

Вчера утром было совещание с Клячкой. Шварц вел себя героически.

сентября, вторник. Некрасов (полное собрание стихотворений) вышел дней 5 назад, не доставив мне радости: опечатки (не по моей вине), серая обложка, напоминающая прежнее издание, казарменная, казенная внешность книги, очень спокойная, за которой не чувствуешь той тревоги, того сердцебиения, которое есть же в стихах. Могильная плита над поэтом — ну ее к черту — и зачем я убил на нее столько времени.

Василий Князев. Лохматый, красноносый, пристал ко мне как лист, ходит и в «Модпик», и в «Радугу», и в «Academia». Он собрал груду русских пословиц, изнемог под их бременем, не умеет научно разработать их, разбил их на самые дурацкие рубрики и хочет издать — в виде сборника в 300 печатных листов.

сентября. Сейчас Мура спросила у мамы:

1927 — Из чего ребенок в животе? Из пищи?

Ей очень нравится слово daddy¹⁰³ — и она решила называть меня этим именем. За всякое «папа» — штраф.

Ночь на 22-ое сентября. Боба зачитывает меня Ключевским — история татарского ига. Не могу сомкнуть глаз. Пошел в 1/2 11-го в аптеку, и там после долгих просьб мне обещают приготовить усыпительное к 1/2 12-го. Иду к Маршаку, — не застаю. Домой, останавливаюсь у кабаков (пивных), которых развелось множество. Изо всех пивных рваные люди, измызганные и несчастные, идут, ругаясь и падая. Иногда кажется, что пьяных в городе больше, чем трезвых. «И из этого матерьяла строят у нас Хрустальный дворец — да и чем строят!» — говорит начитавшийся Достоевского Клюев.

Лидино главное впечатление после годового отсутствия из Ленинграда, что все стали одеваться шикарнее, и у всех (людей нашего круга) стали шикарные квартиры: у Слонимского, у Маршака, у Зощенки, у… и т. д. И забота об обстановочке огромная.

А между тем — «ощущение катастрофы у всех — какой катастрофы — неизвестно — не политической, не военной, а более грандиозной и страшной».

сентября. Денег из «Круга» нет. Вчера в «Радуге» встретил «Задушевного моего приятеля» Бориса Житкова. Помолодел. Глаза спокойные. Работает над романом, который уже продан на корню в Госиздат и в «Красную Новь». Хочет, чтобы я прочитал «Удава» в 8-й книжке «Звезды». Взял я у него взаймы рубль — пошли мы в госиздатский магазин и купили «Звезду». А потом сели на скамейку у Казанского собора и читали вслух эту прелестную вещь, — очень крепкую, универсальную, для всех возрастов, полов, национальностей. Мне она очень понравилась — главное в ней тон душевный хорош — но дочитать я не мог, т. к. по Катино- Лидиным делам надо было идти на Гороховую. На обратном пути останавливался у витрин и читал дальше — и ясно видел, что перед 45-летним Житковым впереди большой и ясный путь.

сентября. В 11 ч. утра позвонил Розенблюм: — К. И., запретили вашего «Бармалея» — идите к Энгелю (заведующий Губли- том) хлопотать. Пошел. Энгель — большелобый человек лет тридцати пяти. Я стал ругаться. «Идиоты! Позор! Можно ли плодить анекдоты?» И пр. Он сообщил мне, что Гублит здесь ни при чем, что запрещение исходит от Соцвоса, который на- 1927

шел, что хотя «книга написана звучными стихами», но дети не поймут заключающейся здесь иронии. И вот только потому, что Соцвос полагает, будто дети не поймут иронии, он топчет ногами прелестные рисунки Добужинского и с легким сердцем уничтожает книгу стихов. Боролся бы с пьянством, с сифилисом, с Лиговкой, со всеми ужасами растления детей, которыми все еще так богата наша нынешняя эпоха, — нет, он воюет с книгами, с картинками Добужинского и со стихами Чуковского. И какой произвол: первые три издания не вызвали никакого протеста, мирно печатались как ни в чем не бывало, и вдруг четвертое оказывается зловредным. А между тем это четвертое было уже разрешено Гублитом, у Ноевича даже номер есть — а потом разрешение взято назад!

На основании разрешения (данного келейно) «Радуга» отпечатала сколько-то тысяч «Бармалея», — и вот теперь эти листы лежат в подвале.

Был Коля. Ему не нравится «Удав» Житкова. Он утверждает, что его, Коли, «Разноцветные моря» — лучше.

Была сестра Некрасова — Лукия Александровна Чистякова. Хочет, чтобы ей увеличили пенсию. Ей 69 лет, она вдова тов. министра, говорит как на сцене, четким, явственным голосом, про письма говорит «письмы», — и выложила мне целый ряд своих несчастий: она живет в комнате с другими людьми, которые ее ненавидят, называют воровкой.