пать, чтобы сделаться автором жизнерадостной положительной книги. Я должен себя тренировать — и раньше всего не верить в свою болезнь. У меня порок сердца, и прежде я выдумывал себе, что у меня колет там-то, что я не могу того-то, а теперь — в Ялте — со мной случился припадок, но я сказал себе «врешь, притворяешься» — и продолжал идти как ни в чем не бывало — и победил свою болезнь. У меня психостения, а я заставляю себя не обращать внимания на шум и пишу в редакции, где галдеж со всех сторон. Скоро я даже на письма начну отвечать. Боже, какие дурацкие получаю я письма. Один, например, из провинции предлагает мне себя в сотрудники: «Я буду писать, а вы сбывайте, деньги пополам». И подпись: «с коммунистическим приветом». А другой (я забыл, что). Хорошо бы напечатать собрание подлинных писем ко мне — с маленьким комментарием, очень забавная вышла бы книга».

Зощенко принес в жилетном кармане кусочек бумажки, на котором он написал подстрочное примечание к «Соловью» о том, что книгу эту писал не он, а Коленкоров. Мы заговорили о «Соловье», и я стал читать вслух эту повесть, Зощенко слушал, а потом сказал:

Как хорошо вы читаете. Видишь, что вы все понимаете.

Эта похвала так смутила меня, что я стал читать отвратительно. Мы вышли вместе из моей квартиры и зашли в «Academia» за письмами Блока. Там Зощенке показали готовящуюся книгу о нем* — со статьею Шкловского, еще кого-то и вступлением его самого. Я прочитал вступление, оно мне не очень понравилось — как-то очень задорно, и хотя по существу верно, но может вызвать ненужные ему неприятности. Да и коротко очень. Мне показалось неверным употребленное им слово Карамзиновский. Вернее бы Карам- зинский. «Верно, верно! — сказал он, поправил, а потом призадумался. — Нет, знаете, для этого стиля лучше Карамзиновский».

В «Academia» ему сказали, что еще одну статью о нем пишет Замятин. Он все время молчал, насупившись.

Какой вы счастливый! — сказал он, когда мы вышли. — Как вы смело с ними со всеми разговариваете.

Взял у меня Фета воспоминания — и не просто так, а для того, чтобы что-то такое для себя уяснить, ответить себе на какой-то душевный вопрос, — очень возится со своей душой человек.

Я забыл написать, что когдая искал в курорте Конухеса, всякую минуту возникал откуда-то Добкин (Бобкин товарищ, знаменитый своим тупоумием) и говорил:

— А Боба провалился на экзамене! И опять исчезал во тьме.

Получил от Репина письмо, которое потрясло меня*, — очевидно, худо Илье Ефимовичу. Я пережил новый прилив любви к нему.

Читаю письма Блока к родным — т. I — и не чувствую того трепета, которого ждал от них: в них Блок «литератор модный», богатый человек, баловень, холящий в себе свою мистику. И как-то обрывчато написаны, не струисто, без влаги (его выражение).

В квартире делают ремонт. На дачу не хочется, так как здесь я начал заниматься. Приехала сегодня (23 авг.) Татка и сказала в телефон отчетливо:

Дидинька… где Мука?

Приехал Оптимист (Швейцер), мой одесский ученик, теперь он персона и на ты с Чагиным.

Конец августа. Сейчас говорил по телефону с Щеголевым. Против обыкновения, он говорил со мной долго и не по делу. «Я, говорит, вернулся к своему старому занятью: пишу. Вообразите, забросил все и пишу. И это доставляет мне счастье… Вообразите, какую историю я сделал с анонимными письмами, которые перед смертью получал Пушкин. Я дал их судебному эксперту, и оказалось, что знаете, кто писал Пушкину письма? Долгоруков. Да, он!.. А сегодня в Госиздате говорю об этом эпизоде, а Ляхницкий серьезно спрашивает: какой Долгоруков, не Павел ли Дмитриевич? Он, говорю. Я сейчас кончил большую статью о Катенине, печатаю в «Новом Мире», уже деньги получил и проел».

Конец августа. Делаю «Панаеву» (для нового издания)* — клею обои в комнате. Позвонил Зощенко. «К. И.! так как у меня теперь ставка на нормального человека, то я снял квартиру в вашем районе на Сергиевской, 3 дня перед этим болел: все лежал и думал, снимать ли? — и вот наконец снял, соединяюсь с семьей, одобряете? Буду ли я лучше писать? — вот вопрос». Я сказал ему, что у Щедрина уже изображена такая ставка на нормального человека — в «Современной Идиллии» — когда Глумов стал даже Кшепшицюльскому подавать руку.

Этого я не знал, вообще я Щедрина терпеть не могу и очень радуюсь, что Фет его ругает в тех воспоминаниях, которые я читаю теперь.

Вчера была Марья Борисовна. Ходили покупать 1927

обои, обедали у официантов, на Садовой.

Диалектика истории: Низкая душа, выйдя из-под гнета, сама гнетет* (Достоевский).

Ночь на 11 сентября. Переехали мы в город 9-го. Выдал Муре медаль «за спасение погибающих гусениц». Погода ясная; у М. Б. болела голова; мы с Мурой глядели из окна вагона. Боба с нами, в синей рубашке, в коротких штанах. У меня в портфеле недоконченная статья о детях — о детских стихах — а в душе феноменальная усталость. Это лето было для меня адом: вместо отдыха на даче был устроен какой-то сад пыток. Единственное счастливое время было 10 дней в квартире, в зной, среди страшной пыли, когда я, голодный (т. к. не умел позаботиться о еде), писал свои Экикики*. Но и они были изнурительны. Теперь я приехал, измученный бессоницами, — вдруг вчера в 6 часов вбегает к М. Б. Коля, бледный, с испуганным лицом и говорит:

— От Лиды телеграмма.

М. Б. задрожала и омертвела. Ей, естественно, показалось, что в телеграмме что-то страшное. Между тем в телеграмме написано:

«Чуковскому, Надеждинская, Выезжаю 13 вышлите 30 рублей».

Первое впечатление от этой телеграммы был испуг. Мария Борисовна заплакала чуть не в ужасе. Я обнял ее и помчался доставать деньги. Денег ни гроша. Переезд и дрова — 70 рублей. Я кинулся с Колей к Редькам — на 8-й этаж (сердце! сердце!) — сидят, благодушно едят, кушайте, садитесь с нами. — «А деньги?» — А денег у нас нет, в сберегательной кассе, не хотите ли супу? — Где же достать деньги? — «А вот был анекдот с Елпатьевским, он пришел к нам с братом, думая, что мы пригласили его по телефону на блины, оказалось, что мы его не звали, и он стал звонить по всем телефонам — кто звал его по телефону на блины? Так и спрашивал: не вы ли звонили?» Этот анекдот был рассказан потому, что я звонил от них ко всем, нет ли 30 рублей — звонил к Зощенке, к Клячко, к Слонимскому. Зощенко не было дома, Клячко заявил, что у него 7 рублей и за электричество не плачено, а Миша Слонимский моментально отозвался, что он может дать и больше. Мы с Колей к Мише — на ул. Марата, сели зачем-то в трамвай, который повез не туда — Миша из Парижа, в берлинском жилете с рукавами, выложил 45 рублей — пожалуйста — рассказал о Зинаиде Венгеровой: она жена Минского, их выслали из Англии, как

1927 большевиков, они цветут в Париже и проч. Но я не

слушал, я помчался к Клячке — не даст ли он денег? — не может быть, чтобы у него не было знакомых, у которых он мог бы прихватить 30 рублей — его жена со всей семьей в Анапе — швыряют огромные деньги — объехали весь Крым — я прибежал к нему и застал самовлюбленного сумасшедшего. Он сошел с ума, для меня это ясно. Даже не выслушав о Лиде, даже из вежливости не спросив, когда она приезжает, почему, откуда, он стал говорить, как великолепна «Радуга», как остроумно ответил он кому- то, какие у него на книгах для юношества будут чудесные папки (и в тысячный раз стал показывать мне ужасные переплеты будущих книг, безвкусные, как сигарные ящики) — и «ах, каким хотел я обложить вас матом за то, что вы даете свое имя каким-то спекулянтам, которые шантажируют вас. Вы и понятия не имеете, какую глупость вы делаете, сойдясь с Сапиром, с «Московским рабочим». Те уже давно мечтают о хорошей детской книге — а «хорошая детская книга» для них — это «Маршак и Чуковский», вот они и выдают деньги под ваши имена»... — Деньги! — воскликнул я. — Деньги! Теперь-то мне и нужны эти деньги, так как, если бы у меня были деньги, я не бегал [бы] к вам выслушивать ваши анекдоты! Деньги! Дайте мне 30 рублей — и я не стану отдавать свое имя шантажистам!

Но он дал мне 5 (хотя он лично должен мне 10) и опять заговорил о «Радуге», о дивных ее книгах, об ее успехах и пр.

А я побежал домой — и вот не сплю. Сердце ни на минуту не перестает болеть.

Был в Госиздате. Там лежит мой исправленный «Айболит», готовый для нового издания. Я сделал его еще прошлым летом. Теперь он был на цензуре у Горохова. Горохов главный «редактор» Ленгиза. Красив, длинные волосы, неглуп, но говорлив и тинно-вязок, как болото. Говорит длинно и кокетливо по поводу ерунды, причем оттенок такой: «Вот хотя я и начальство, хотя я главный цензор, а могу совсем просто, по-человечески, как равный с равными, разговаривать с вами. Вот я даже острю». Очень либеральничает.

— Мне лично «Айболит» понравился. Я прочитал его вслух своему сыну. Очень мило, очень оригинально. Но как главный редактор, я не могу пропустить эту вещь. Нет, нет, теперь нечего и думать об этом. Теперь такие строгости, теперь у власти ГУС, которому мы должны подчиняться.

А между тем, если бы они приняли «Айболита», у меня были бы те деньги, о которых я теперь так хлопочу. Сердце! Сердце! На какие пустяки приходится тратить его.

11/ЩХ1. Воскресение. В истории с Лидой хуже 1927

всего то,что мы не знаем, едет ли она в отпуск на месяц или она освобождена совсем. Я думаю, что на месяц. Как мы ждем ее! Я смотрю, что в доме Мурузи крыши мансард покрашены красной краской — и думаю: «их скоро увидит Лида!» Гляжу на автобус: «в нем скоро поедет Лида!» Гляжу на 23-й номер трамвая, который Лида так любила: «скоро Лида увидит, что к этому трамваю прибавили 2-й вагон». А мостовые на Сергиевской, а деревья на набережной, а наша выкрашенная кухня, а Татка, а Мурка…

Забыл записать о Госиздате еще следующее: Галактионов намудрил в моем Некрасове так, что пришлось перепечатывать всю четвертушку¹⁰¹, Гессен с Черкесовым извратили весь мой Хронологический Указатель, а Черкесов один внес опечатку в ту страницу, где указываются опечатки: вместо «К великой горести царя» — «к великой радости царя». Я стал жаловаться Каштеляну. Каштелян равнодушно говорит:

Это что! А вот когда мы печатали соч. Ленина, мы дали себе клятву: ни одной опечатки. Старались изо всех сил. Но институт Ленина нашел в этих книгах около 50 серьезных опечаток. И пришлось — во всех 10 000 экз. скоблить ножичком буквы и печатать другие в уже отпечатанных книгах!

Конечно, людям, которые привыкли к таким методам работы, изгадить книгу Некрасова — ничего не стоит.

Были у меня Шварц и Сапир. Шварц потолстел, похорошел; уходит из Госизды и поступает в редакторы «Радуги». Упивается «Соловьем» Мих. Зощенко. Сапир пишет о нефти, о синдикатах — и мечтает о детском издательстве. Я прочитал ему статью о детских стихах (экикиках). Он не одобрил: не заразительно, скучновато. Черт его знает, может быть, он и прав.

Вспомнил анекдот о Розанове. Он пришел к Брюсову в гости, не застал, сидит с его женою, Иоанной, и спрашивает:

А где же ваш Бальмонт?

Какой Бальмонт?

Ваш муж.

Мой муж не Бальмонт, а Брюсов.

Ах, я всегда их путаю.

По поводу альянса Минского с Зиной Венгеровой — мы с М. Б. вспоминали Вилькину, жену Минского. Была красивая и молодая,

1927 но гнилая, кокотистая. Здороваясь, брала руку муж

чины и прикладывала ее к левому своему соску (я и сейчас помню свое ощущение). Восхищаясь оратором на митинге, говорила:

— Чуковский, я хочу ему отдаться.

Канитель с судебным делом нашего дома.

Каждый из нас, живущих в этой квартире, охвачен какой-нибудь манией. Я сейчас думаю только о своих «экикиках», Мура — только о собачке, которую мама обещала ей купить, Боба — о буере, который он хочет устроить с Женей. Вчера он с Женей ходили к Борису Житкову, который три часа объяснял им, как нужно устроить буер. Теперь Боба думает, где бы достать водопроводную трубу, нужную для руля, и т. д.

Мура взволнованным голосом, тихо и таинственно говорит о собачке. «Так как она — барышня, у нее скоро будут дети. Ей нужно устроить ящик — чтобы она имела, где родить». — «Мура, как же она родит, если у нее не будет мужа?» — «Это кошкам и другим животным нужны мужья, чтобы родить, а собаке довольно пройти мимо другой собаки — посмотреть на нее — и вот уже у нее дети».

13 сентября. В «Академию». Она только что переехала в новое помещение. Очень красивый синий цвет на фасаде и вывесках. В окнах еще не выставлены книги. Дали мне 60 рублей в счет «Панаихи». Говорят, получена бумага для 2-го издания. Теперь, после успеха «Панаихи», нет издателя, который не стал бы печатать мемуары. В «Прибое», говорят, собираются даже Барсукова «Жизнь Погодина» тиснуть в 28 томах. Из «Academia» в «Красную» к Чагину. У него в кабинете Экскузович, Евг. Кузнецов и другие. Когда Экскузович ушел, Кузнецов, заикаясь: «Я дддолжен, вот это, осведомить вас, вот это, Петр Иваныч, что нам с Радловым показалось, что в мейерхольдовском «Ревизоре» много мистики и притуплено жало сатиры. Это — Гоголь 50-х годов. Уничтожено социальное значение «Ревизора». Мы так и писать будем, П. И.».

Петр Ив. Чагин, добрый, полнеющий, страстно влюбленный в свою Марию Антоновну, втайне поэт, сразу говорит по трем телефонам, выслушивает десятки людей, нажимает всевозможные кнопки, просматривает корректуры «Красной», «Панорамы», «Резца» и т. д. — и всегда у него такой вид, будто он совершенно свободен и никуда не торопится.

Я в «Красную» приходил с письмом Бианки, которое переслал мне Житков. Бианки отвечает «Леснику» на его нелепые придирки в статье, напечатанной около месяца назад. Встретил я Лесника на лестнице. Дал ему статью Бианки. Он прочи- 1927

тал и говорит: ну ж и задам я ему феферу! Как он смеет писать, что следовало бы отхлестать меня кнутом и тогда бы я узнал, какие кнуты бывают. (Спор у них шел о кнутах.) Этого я ему не спущу. Я сдал статью Бианки Чагину. Кугеля не видал. Ку- гель ушел в Вегетарианскую.

В «Красной» — ремонт. Лестница сверкает, стены — как зеркало. Очень забавную вещь рассказал мне по этому поводу Зощенко: будто бы от издания «Красной» осталось тысяч тридцать рублей, которые администрация решила пустить «по партийной линии», на издание какой-то макулатуры, тогда администрация «Красной» надумала лучше устроить роскошный ремонт, лишь бы не выбрасывать денег.