Высокий мой друг, к удивлению моему, оказался steward’ом и стоял перед капитаном в струнку. Закусили мы холодным мясом, капитан дрожащими пьяными руками заводил фонограф, и ко всему этому был аккомпанемент: заплатите, сэр, извозчику, извозчик дожидается. — В ад извозчика! — Я выпил две небольших бутылки пива — голова у меня разболелась мучительно. Стюард, наконец, пошел со мною на почту. На пристани встретили мы молодого человека, а неподалеку от него — кеб. — Вы кебмен? — спросил я его. — Я, — весело отвечал он. — И вам не надоело ждать? — Чего надоело? We are accustomed to it, Sir49, — бодро ответил он; почему-то его
1904 бодрость напомнила мне, что теперь осень. День об
лачный. Все спали. На пристани ни души. Впереди башня с часами. Прошли по дрожащим мосткам. Привязался к нам еще один человек — толстый, широкогрудый матрос, рассказал, непрошеный, историю одного человека, который упал с этих мостков, пожелал нам спокойной ночи и ушел. Тут-то и начались мои мытарства. С почты, которая открыта круглую ночь, пошли мы домой. Стюард по дороге сказал мне, что он хотел бы пойти в норвежскую церковь (он норвежец). По дороге повстречали мы еще двух норвежцев — один молодой машинист, шапка с гербом, как у учеников реального училища, другого не помню. В церкви был я представлен еще одному джентльмену — повару нашего парохода. Церковь переделена невысокой перегородкой на две части. В одной расставлены столы — и за ними люди распивают чай, а в другой половине повешены норвежские флаги, на фоне их статуя Иисуса Христа, простершего объятья, а перед этой статуей — кафедра. Церковь деревянная. На одной стене сбоку черная доска, где показаны №№ гимнов, которые надлежит пропеть. Все показалось мне скучно, неизящно, нерелигиозно, — и я захотел уйти. Стюард попросил повара показать мне дорогу. Повар пошел. Вышли мы — ияиз деликатности сказал: не трудитесь, покажите мне только дорогу, я найду.
Он показал мне башню с часами, сказал: нужно пройти ее и 2 мостка, потом налево, потом косяком — и пароход будет найден. Раз 20 ворочался я к башне с часами, прошел 40 мостков и в результате забыл кличку парохода — так что и спросить никого нельзя. Раз сторож по бумаге отыскал мне адрес парохода, опять указал башню с часами, опять поговорил про мостки, но внимание мое от пива, бессонной ночи и усталости притупилось, и пошел я опять, от мостка к мостку, побывал во всех почти доках — а найти не сумел. Двое босяков, — которые, как они говорили, работают с 5 час. утра до поздней ночи, — вызвались помочь мне и, хотя я заранее сказал им, что денег со мною нету, бегали, спрашивали, советовали. Ничего лучшего я не придумал, как отправиться вновь в норвежскую церковь и попросить повара указать дорогу. Но повар, увидав меня, кивнул мне головой — и отвернулся. Несколько раз дергал я его за рукав — но он — как мама отвечала мне, когда я приставал к ней в церкви, — отвечал мне: сейчас, сейчас кончится. И опять глаза в молитвенник. Так что я должен был выслушать на шведском языке проповедь одного священника, низенького и лысого, другого — высокого, седого и величавого, и в довершение всего — жены одного из них. А потом еще гимны. Наконец…
Пятница 9-е [сентября]. В Бискайском заливе. 1904
Вчера весь день пролежал в каюте и кроме лимонов, которые дал мне капитан, ничего не ел. Качало неимоверно. Я старался как можно меньше ощущать внешнюю жизнь, лежал с закрытыми глазами; лоб у меня был весь в холодном поту — но рвот не было. Изо вчерашнего дня помню одно: стюард показал мне карточку брюнетки какой-то. «Это, говорит, моя жена». — Красивая, — говорю я. «Да, она румынка. Гораздо лучше моей кар- диффской жены». Я сначала не понял. «У нас, у моряков, в каждом порту по жене», — пояснил он. Сегодня на ту же тему разговор с капитаном. Он шотландец. Наивно религиозный. Здоровый, простой, естественный. Женат, 3-е детей. Жену видает 3—4 раза в год, и байдуже50. «Я, — он говорит, — не распутник. Со всякой женщиной не свяжусь. Чтоб связаться с женщиной, мне нужно, чтоб у нее было “something special”»[51]. Ему 40 лет. «До 55 лет проплаваю, а потом и начну жить с женой». Сегодня качает изрядно. Но я целый день просидел на мостике — и постепенно привык к качке. Обогнали другое судно — разговаривали флагами. Удивительно хорошие отношения у капитана и crew52. Вечером к нам в столовую заходит машинист. Молчаливый, курит трубку. Ни одной лебезящей улыбки пред начальством. Слушает фонограф молча, — и когда пьеса кончается — не высказывает ни порицания, ни одобрения. Но оба, видимо, любят и уважают друг друга. Теперь 8 /4 вечера. Я хорошо поел, видимо, буду спать как убитый. Прошлую ночь плохо спал: бросало из одного конца койки в другой. Вчера и сегодня у меня в голове ни одной мысли не было. Завтра, как выберемся из Биская, будет теплее и тише. Вообще, я очень рад, что поехал морем. Я в море влюблен, так влюблен, что ни одной строчки о нем не мог бы написать. Это как о Маше — я ни слова о ней сказать не могу — добрая она, злая, умная, глупая — не знаю; она для меня все. И больше всего.
1
Качает — трудно писать. Докончу вкратце заметки о первом дне своего пути. Так что steward вывел меня из церкви — лег я спать. Было часов 11. Всю ночь мы снимались с якоря. Из окна было слышно: Are you ready? We are ready, — и ответ: We are ready. Are you ready?[53] — все были ready54 — и ни с места до рассвета. На рассвете рабочие с берега просили у капитана на чай, он бранился, давал на чай, отказывал — и мы поплыли. Проплыли злополучную башню с часами, долго возились среди других пароходов, и
1904 нельзя было разобрать — плывут ли они, а мы стоим,
или мы плывем, а они стоят. Потом проплыли мимо берега — вроде нашего малого фонтана, потом река с парусными суднами — и, пройдя часа 2, — стали. Ждали каких-то хронометров. Дождались, а я покуда записывал в дневник впечатления 2-3-х предыдущих дней. Тронулись — и началось у меня — не тошнота, а слабость и головная боль. Как понимаю я теперь мамочки- ну мигрень! Хочется уткнуться в постель, не думать, не чувствовать и лежать тихо-тихо. А тут тебя кидает и — что еще хуже — раскачивает широкой зыбью. Я лежал и сам чувствовал бледность своего лица. Дрожало все тело — словом, дрянь. Вот и сейчас это же начинается. До завтра.
Ночь на 10. Пароход ревет, как корова. Оделся. Спрашиваю стюарда: Что такое? —Фог55, говорит. 3 часа ночи. Мне спать совсем не хочется. Качает. Сегодня будем Португалию обворачивать.
10-е, суббота. Никогда не думал, что море умеет быть таким голубым, пена такой белой, облачка такими легкими и воздух таким чистым. Качает, но я обвыкаюсь — и уверен, когда лягу дома в постель — голова у меня закружится оттого, что не качает. Сегодня примусь за «Онегина». Глядишь на всю эту благодать и только теперь понимаешь, какая дрянь эта Англия. Еще несколько часов, и мы будем между Испанией и Африкой.
Вечер 10-го. Пробовал писать «Онегина». Не пишется. Отчего? Обстановка самая обыкновенная. Ехали мы Бискайским заливом — и как я ни старался вызвать в себе удивление, чувство необычности — нет. Как будто Бискайский залив это Большая Арнаутская, как будто я каждый день по Бискайским заливам езжу. Сейчас опять к туману дело идет.
Капитан спал весь день, а сейчас перетащил свой фонограф наверх и угощает им кого-то. Я сегодня хочу пойти спать попозже, а то я целые ночи напролет томлюсь и ворочаюсь с боку на бок. Да, чтоб не забыть. Когда я только прибыл на «Гизеллу», капитан пьяный стал говорить о Русско-японской войне. «Japanese are bloody men, to be hanged56. Встреть я японца, я бы его так!» — и трах рукой по деревяной стене каюты. Он выговаривает – «Russian, Русшиан». Странную вещь я в себе подметил. Все такие мелочи жизни — даже не характерные, даже бессвязные, даже ничего ничему, кроме памяти, не говорящие, — я записываю с особым тщанием. И чем я здоровее, чем бодрее, тем бо- 1904
лее привязчив к таким мелочам. Отчего это? Значит ли это, что у меня нет «Бога живого человека»? Или это значит, что мой Бог — жизнь, все равно где, все равно какая — бессвязно плетущаяся, вне доктрин, вне наших систем, вне наших комментариев, вне нашего знания. Как бы то ни было — самые искренние и умные стихи, какие я когда-либо написал, — вот они —
И за прелесть речного изгиба, Уходящего в яркую тьму, Кому-то кричу я «Спасибо!» — И рад, что не знаю кому.
[нарисован карандашом человек за рулем перед микрофоном. — Е. Ч.].
Хоть и писано в Атлантике, но плохо.
Подле Португалии, 10 сентября.
Когда вот этак поглядишь на жизнь — то только тогда поймешь ее, когда увидишь, что понимать нечего, что и без понимания все all right and God is in his Heaven57. Кричишь «спасибо» – и не знаешь кому, и что главное — не хочешь знать, кому, — и что еще главное — рад, что не знаешь, кому. Сверху слышно, как капитан приплясывает и подпевает своему фонографу. Четверть 8-го. План «Онегина» у меня помаленьку прочищается. Сейчас пойду, вскрою свою корзину. Хочу достать бумажки из «Онегина» и разобраться в них. Но нет —лучше завтра. А сегодня буду продолжать «Онегина».
11-го сентября, воскресение. Боже мой, за что мне все это
счастье? Лучшего неба, лучшего моря, лучшего настроения — у меня никогда не было. Жарко. С утра принял морскую ванну. Снял капитана, капитан снял меня и steward’a. Сидел долго с капитаном на bridge’e58.
Говорили о неграх. Он рассказывал, как негритянки любят белых мужчин. «Когда я был second-mate’ом59 — курс наш был в Южную Африку. Там plenty of negro-women60. Идешь по деревне, а негритянки тебе кричат: пс! белый! Ну и зайдешь к ним. Денег не хотят — for pleasure61. А с негра или деньги — или женись! Вообще моряки — побывав во всех углах земли — из этнографии знают только о женщинах. Про Одессу steward так и говорит: много де- 1904 вочек хорошеньких. А когда я сегодня за
breakfast’ом62 сказал капитану, что Одесса wicked town63, он запротестовал — и сказал: нет! Sleeping with women, вовсе не wickedness. This natural. All what’s natural is right64. Первого англичанина такого вижу! (Он англичанин, а не шотландец, — я давеча ошибся.) У него фонограф сегодня хрипеть стал, он взялся его чинить — и вконец изломал. Сейчас сидит на палубе со steward’ом и крутит. А стюард такой, что советы подавать умеет. Эту гаечку, сэр, привинтите, этот винтик, сэр, открутите. Сэр винтит и крутит. Только что видал Португалию, берег ее. Весь как есть. Полгоризонта на западе занял. Гористая, обрывистая — с беленькими домиками, в подзорную трубу хорошо видать. Перед нею мы миновали 2 скалистых острова, на одном — маяк. Пойду на мостик опять. Я от солнца удрал. Жарит здорово. Я фуфайку сниму — жарко. Читаю я Диккенса «Tale of two Cities». Capital [65]. Из окна своей каюты совсем ясно вижу Португалию. Несколько беленьких городков, и подле одного неимоверно громадное здание — величиной с треть всего городка. Кончается Португалия так:
[Нарисован рельеф местности. — Е. Ч.]
Мы прямо метим на точку а — немножко правей. Там из-под точки а —другая земля, как в тумане. Весь этот день тихо, а сейчас солнце забежало за облачко и пошло качать.
5 часов вечера. Теперь я вижу Португалию вот так. В бинокль ясно видны деревья, пена волн, бьющихся о берега, даже окна ближайших домов. Первый раз вижу сегодня, как тучи покрывают горы. Туча набежала и закрыла половину Португалии.
11 часов вечера. На горизонте показались огни большого парохода, supposed to be Russian battle ship66.
Я ошибся, когда говорил, что всю Португалию вижу. Точка а вовсе не конец Португалии. Вечер. Капитан окончательно исковеркал свой фонограф и потому весь вечер читал мне про Брэйт- мана. Мне понравилась эта [записаны слова песни: De Maiden mid nodings on.[67] — Е. Ч.].
12, понедельник. Мы идем прямо на солнце. Пароход не колыхнется. Раннее утро. Хочу приняться за «Онегина». Вкус у меня страшно развился за последние 2 года — совсем не- 1904
соразмерно с моими способностями: сегодня просмотрел первую тетрадку «Онегина» за 902—903 год и вычеркнул почти все. Самого себя стыдно. Заново писать — куда легче, чем переделывать, а мне теперь предстоит переделать характеристику Ольги. Посмотрю, что выйдет. Глупо это — в тысячный раз обличать девушек за то, что они, чтобы выйти замуж — в науку пускаются. Ну, да уж это последний раз. Потом Татьяна — письмо ее, письмо Ленского к Онегину — и конец. Ах, если б удалось закончить на пароходе!
Вчера капитан наизусть читал длинное стихотворение о потерпевшем крушение… Прелесть. Никогда я так не хохотал. «Bab. Ballads» — это он записал мне заглавие книжки, где стихи эти имеются.
«С месяц плыли мы в лодке и наконец почувствовали голод. Съели капитана, матросов, — остался я и повар. И восстал деликатный вопрос — which68. Я любил повара, как брата, он уважал меня — но — повар говорит: знаешь, ты должен умереть. Потому что если я умру, ты ведь не сумеешь меня приготовить» и т. д.
Мы идем на восток, и потому часы наши страшно отстают.
На горизонте «Русский броненосец». Капитан шутит: I’ll clear the deck for action69. — Mate70 отвечает: She is big enough for it71. «В Южной Африке в войну мы не останавливали немцев», — хотя только что сказал mate^, что русские имеют perfect right72. Только что остановили один пароход и отпустили. «Доброволец», а не «Броненосец».
13, вторник. Вчера в 1 час ночи прошли Гибралтар. Теперь в Средиземном море. Вдали как в тумане видны горы Испании. Закончил (почти) скучную работу переделки «Онегина» — сегодня примусь за самостоятельное творчество. Господи, благослови. На душе спокойно и хорошо. Почитаю Теннисона «Мод»*, чтобы к Татьяне с должным настроением подойти.
Впервые сегодня видел снег на горах. Горы Испании скрыты за горизонтом. Видны только вершины их, и на вершинах белыми пятнами снег. Небо синее, но море — такого моря я никогда не видел. Пена бела — как морская пена — другого сравнения не подберешь. Сочиняю письмо Татьяны и, кажется, стою на верном пути.