Вчера меня очень привлекли дети от 3 до 6 лет, которые — ежевечерне — из своего Дома — бегают нагишом к реке — купаются и поскорее назад! Очень мила эта вереница голых, пузатых бегунов. Я познакомился с ними и сегодня в 11 час. буду у них читать.
Сажусь опять за свою «Мимо Тумима»*.
августа. Вчера дождь, с отдаленным громом, впервые. Писал «Тумима», но мало. М. Бор. вечером — очень задушевный разговор — разволновавший меня. Клячко не едет, денег не везет, всю неделю без копейки. Где достать денег, чтобы вставить Мару- се зубы? Это было бы здорово — выписать ее в Питер, и здесь у Ка- ушанского изготовить ей two sets72. Был вчера с Мурой в детском саду — у Мурзилок.
7 августа. Нездоровится. Плохо сплю. С Бобой занимаюсь упорно. Он два года изучает французский язык, а до сих пор не знает, как по-французски я, ты, не знает родительного падежа, и запас слов у него не больше, чем у того, кто учится два дня. Удиви- 1924 тельная неспособность к изучению того, что ему не
интересно. Он до сих пор интересуется сказками и готов читать их с утра до вечера. Но больше всего — море. В реке он ловит «щурят». Была у меня вчера Анненкова — посоветоваться, что ей делать с мужем. Юрий совсем испакостился. Он женился на Тине по подложным документам — и вследствие этого подлинные документы бывшей жены были сочтены подложными. Бедная исхудала, рвется за границу, но ей говорят: настоящая жена получила право на отъезд за границу, а вы кто такая?
Омоложенный Мгебров на самом деле помолодел.
18 авг. Погода по-прежнему святая. Только что был Собинов с Мишей Вербовым. Я провожал его в курорт. Боба занозил ногу. Опять все утро делал тихоновскую работу: правил Виктора Финка. Тихонов рассказывал, как ругают в разных журналах меня и «Современник»*, а у меня никакого интереса. Пишу о детях, не знаю, что выходит.
22 авг., пятница. Третьего дня, лежа нагишом в плюварии, я увидел зловещую тучу, наползающую на солнце, и крикнул:
— Через 5 минут кончится лето.
Так и случилось. Период изумительного, небывалого в Питере — безоблачного, безветренного, жаркого лета кончился. Пошли дожди, ветры, насморки, пальто, кашнэ. Третьего дня ко мне в комнату влетела трясогузка. Боба поймал ее — посадил в плетеную корзину. Мура требовала, чтобы птичку не пускали на волю, а устроили бы ей клетку. Предвидя, что она будет плакать, если мы, вопреки ее желанию, выпустим птицу, Боба придумал хитрость: он дал птицу Муре в руки, Мура не удержала ее — и птица улетела якобы по вине Муры. Это так ошеломило Муру, что в то время как другие дети кинулись к дереву вслед за птицей, Мура закоченела на месте — минуту, другую, пятую стояла без движения — даже жутко было смотреть. Я видел ее спину и по спине понимал, как ей трудно повернуться к нам. Вдруг Марья Николаевна засмеялась (чему-то другому). Мура закричала — и кинулась прочь. — Зачем вы надо мною смеялись? — сказала она мне потом.
Принимал ванну третьего дня, а в ванной у меня были: Коля, Сима Дрейден и Боба. Оба первые с портфелями. Колю вдруг словно прорвало — он одновременно пишет:
Стихи для детской книги о Петухе и цыплятах.
Стихи, тоже детские, заказанные ему Центросоюзом.
Роман авантюрный для «Радуги».
Переводит для Лившица английский роман.
Все стихи и свой роман он читал мне подряд од- 1924
но за другим — и мне понравилось все — своим напором, —но больше всего меня удивил и обрадовал роман. Чувствуется, что Коле труднее его не писать, чем писать — и что вообще писательство доставляет ему колоссальную радость.
Лида привезла из Одессы перевод начала «Джунглей». Сима прочитал мне первую часть своей работы «Сборник революционной сатиры»*.
Хорошо! Но слушать подряд то, что в течение нескольких месяцев сделали двое трудолюбивейших юношей — критиковать, исправлять — очень утомило меня. А весь следующий день (вчера) я работал над редактурой Хроники для 6-го номера «Современного Запада» — каторжная и никчемная работа, которая кажется еще более нелепой ввиду дурацкой придирчивости цензора Рузера — который выбросил статейки Ольденбурга, Сологуба и многих других.
Боба учит географию.
августа. Пришел вчера к Муре, издали меня увидала Эсфирь Абрамовна и сказала М. Б.: «ваш муж идет». Мура сказала: Да, наш муж идет (не желая острить.) Сегодня дети в том пансионе устраивают «представление». Мура тоже участвует. Взлезла на стул, сложила руки и быстро-быстро, очень невнятно, но певуче: «шалтай болтай сидел на стене»
Явился Боба: «Папа, у меня большая радость!» Что такое? — Мой щуренок съел и второго окунька. Помнишь, я думал, что ему плохо, это он объелся. — Отчего же радость? — Ну, это значит, что он хочет жить и будет жить.
Магарамовы дела плохи. Его доконали штрафами. «Современник» очень нуждается в деньгах. Тихонов сейчас переслал мне через Марью Ник. Снопкову письмо, чтобы я попросил у нее, у М. Н., 500 червонцев для «Современника».
августа. Принял бром, спал часа 4. Холодно. Боба, чтоб согреться, прыгает через стулья, поставленные в кружок, и говорит, обращаясь к щуке:
Вот, щука, три круга сделаю и пойду тебе воду менять.
Вчера он был болен: рвота, лег спать в 7 час. веч.
Ты знаешь что, щука, у меня все ноги замерзли (потому что вода холодная в реке).
августа. Один для меня отдых — беседа с Лидой. Лида даже страшна своим интеллектуальным напором. Чувствуется в ней
1924 стиснутая стальная пружина, которая только и
ждет, чтобы распрямиться. Она изучает теперь политграмоту — прочитала десятки книг по марксизму — все усвоила, перемолола, переварила, хочет еще и еще. Экономическая теория захватила ее, Лида стала увлекаться чтением газет, Англо-советская конференция — для нее событие личной жизни, она ненавидит Макдоналда, — словом, все черты мономании, к которой она очень склонна. Жизнь она ведет фантастическую: ни секунды зря, все распределено, с утра до ночи чтение, зубрежка, хождение в библиотеку и проч. Вспоминала Одессу. О моей маме говорит с умилением.
3 сентября 1924. Погода по-прежнему дивная. К Муре уже два дня приходит Екатерина Федоровна. Мура рисует — человечков: кружок, точка и руки-ноги в одну сторону. Учительница учит ее держать карандаш, и она спрашивает: так?
Боба третьего дня выдержал переэкзаменовки по географии, алгебре и французски. У него жар. Он еле стоит на ногах, но вчера — помчался в Ольгино за карасями для щуки. Свою щуку он знает так чудесно, что может часами говорить о ней. Вчера пришел к вечеру из Ольгино пешком (нес в руках ведерко с окунями) — и потом час глядел в ведро и объяснял поступки каждой рыбы. Читает он мне вслух «Илиаду».
Я весь в корректурах: правлю Колин перевод романа «Искатель золота», правлю сборник «Сатиру», правлю листы «Современного Запада», правлю листы «Современника».
Впервые за всю свою жизнь чувствую себя почему-то здоровым и, как это ни смешно, молодым. Был вчера у Ахматовой. Не знаю почему, она встретила меня с таким грустным лицом, что я спросил: «Неужели вам так неприятно, что я пришел к вам?» У нее служанка. «Оленька хочет уехать за границу. Хлопочет. У нее был apendix и воспаление брюшины. Она лежала 58 (кажется) дней в постели… Я ухаживала за ней и потому не написала ни строчки. Если напишу, сейчас же дам вам, в «Современник», потому что больше печататься негде… Я получила деньги из Америки, от Кини, — 15 долларов. Спасибо им».
Она, видимо, ждала, когда я уйду. До сих пор она была очень ко мне дружественна.
Я сказал ей: «Похоже, что у вас в шкафу спрятан человек и вы ждете, когда я уйду».
— Нет, сидите, пожалуйста! (Но вяло.)
Я замолчал, и она — ни слова. Потом: «Видела вашу Лидочку, как она выросла».
Уходя, я сказал: «Как вы думаете, чем кончится 1924
внезапное поправение Пунина?» — «Соловками», — невесело усмехнулась она и пошла закрыть за мною дверь.
На камине у нее — две самодельных бумаги tangle-foot73, но мухи приклеиваются к ним слабо.
Лозинский уехал на месяц в Териоки. Фома Вален[нрзб.] переводит «The jester»2. — Коля был вчера и читал вторую главу своего романа. Прекрасно, напористо и поэтично. Но он почему- то очень бледен, у него болит сердце. Жизнь он ведет трудную — и Марина для него слишком дорогая радость. Марину я постепенно научился любить, она Коле хороший товарищ.
6 августа [сентября]. Дня 3 назад Боба почувствовал себя оскорбленным в самых лучших своих чувствах: после того, как он выдержал переэкзаменовку по французскому языку, я дал ему учить французские слова. Со свойственной ему силой упрямства он стал защищать свое право на безделие. Дошло до того, что он объявил голодовку, не ел ничего 24 часа, ушел из дому, но к французскому не прикоснулся. Мы с Марией Борисовной обсуждали, что с ним делать. На совете присутствовала Лида. Мура — руки за спину — ходила по комнате. Очень хмурилась, и вдруг: «Если Боба не хочет учить фран… суски, пусть учит немецки.»
Так мы и сделали. Боба стал учить немецкий, а к французскому и прикоснуться не желает. Лида слушает курсы стенографии — с увлечением. Я так утомился вчера на приеме «Современника», что вот не сплю вторую ночь, несмотря на принятую ванну. Особенно истомил меня Гизетти — душитель: он всегда говорит много и путано. Но и кроме Гизетти были: старуха Величковская, которой я должен был возвратить ее рукопись «Детоводство» (и она плакала); сын Лескова за деньгами (а денег нету), он ругал «ужасную» книгу Волынского о Лескове*, обещал позвонить через два дня, был Эйхенбаум (с женой), он принес рецензию о «Гоголе» Гиппиуса, была поэтесса Лидия Иванова, был Виктор Финк (он готовит новую статью — о деревенской кооперации), был поэт Вагнер (я возвратил ему стихи), был агент «Красной газеты», представитель «Бюро Вырезок», вдруг оказавшийся поэтом и потребовавший у меня обратно свои забракованные стихи, был молодой Комаровский (кажется), автор большой поэмы, которая поразительна тем, что не похожа на «Двенадцать» Блока, был впечатлительный, розовый, обидчивый серапионов брат, критик
1924 Груздев, он принес две рецензии, обещал третью, и
когда я справился со всеми ими, оказалось, что типография почему-то выбросила статью Финка «Новый быт». Eheu me miserum74. Из этой каторги — домой — аспирин — спать! Но вот — не сплю.
Сейчас сяду разбирать письма Леонида Андреева. Бедный — человек в западне. Огромные силы, но пресненские. Всегда жил неудобно, трудно, в разладе со всем своим бытом, — безвольный, больной, самовлюбленный, среди страшной мелкоты.
Теперь у меня на очереди три каторжных, нисколько мне не интересных работы:
Разбор андреевских писем.
Редактура Хроники для «Современного Запада».
Редактура рецензий «Современника». И увы, «Паноптикум». А потом — все к чертям!
15/IX, понед. 24. Мура:
Я хочу жениться на Бобе.
Почему?
Я его люблю.
И ты больше не будешь наша?
Нет, не буду.
Кто же ты будешь?
Вам тетенька.
Мама, бывают воры хорошие?
Воры?
Не делай такие страшные глаза, мне тогда кажется, что ты вор.
21/ГХ. Вчера в цензуре я видел трогательную вещь. Принесла какая-то баба в приемную ребенка — он плакал. Из внутренних покоев вышла цензорша, поцеловала младенца в носик, ушла за шкафы, дала ему грудь, он утих. Прежде таких цензоров не бывало.
23/ГХ. 24. Вчера наводнение, миллионные убытки, пожар, асе- годня солнце. Вчера было похоже на революцию, — очереди у керосиновых и хлебных лавок, трамваи, переполненные бесплатными пассажирами, окончательно сбитые с маршрута; отчаянные, веселые, точно пьяные толпы и разговоры об отдельных частях города: «а в Косом переулке — вода», «всю Фурштатскую залило», «на
Казанскую не пройти». При мне свалилась с крыши и 1924
чуть не убила людей — целая груда железа.
Ванну истопили, а вода не шла. Я лег только в двенадцатом часу—и спал. С «Современником» неприятности. Дней пять назад в Лито меня долго заставили ждать. Я прошел без спросу и поговорил с Быстровой. Потом сидящий у входа Петров крикнул мне: «Кто вам позволил войти?» — «Я сам себе позволил». — «Да ведь сказано же вам, что у Быстровой заседание». — «Нет, у нее заседания не было. Это мне сообщили неверно!» — «А! хорошо же! Больше я вас никогда к ней не пущу». — «Пустите!» (И сдуру я крикнул ему, что вас, чиновников, много, а нас, писателей, мало; наше время дороже, чем ваше!) Это вывело его из себя. А теперь какнароч- но звонят из Лито, чтобы я явился и дал список всех сотрудников «Современника» — хотят их со службы прогонять. И адресоваться мне нужно к тому же Петрову: нет, не интересно мне жить.
24 сентября, четверг75. В Госиздате тонули книги. Нужно было распределить их в подвалах так, чтобы лучшие были наверху, а худшие внизу — в добычу воде. Рабочие сделали так: вниз «Сочинения» Зиновьева, вверх — «Сочинения» Горького.
Мокульский говорит, что на службе с него взяли подписку, что он в «Современнике» сотрудничает по недоразумению.
Вчера мы с Машей ходили к Клячко и к Рувиму Лазаревичу.
29 сент. Был у меня Мечислав Добраницкий. Он едет консулом в Гамбург. Он лыс, а лицо у него молодое. Мура, ложась спать, сказала: одного не понять: старенький он или молоденький.
В цензуре дело серьезно. Юноша Петров, очень красивый молодой человек, но несомненно беззаботный по части словесности, долго допрашивал меня, кто наши ближайшие сотрудники. Я ответил, что это видно из книжек журнала: кто больше пишет, тот и ближайший. Тогда он вынул какую-то бумажку с забавными каракулями:
Тиняков Эйхенбаум Парнок Сопха Зуев
Магарам
И стал допрашивать меня, кто эти писатели. Я ответил ему, что вряд ли Парнок зовут Сопха, но он отнесся ко мне с недове- 1924 рием. О Зуеве я объяснил, что это вроде Козьмы
Пруткова, но он не понял. Тинякова у нас нет, есть Тынянов, но для них это все равно. Тынянову я рассказал об этом списке. Он воскликнул:
— Единственный раз, когда я не обижаюсь, что меня смешивают с Тиняковым.