У нас по соседству обнаружились знаменитости г-да Лор, владельцы нескольких кондитерских в Питере. Елисавета Ив. Некрасова, пошлячка изумительно законченная, стала говорить за обедом:

Ах, как бы я хотела быть мадам Лор!

Почему?

— Очень богатая. Хочу быть богатой. Только в 1924

богатстве счастье. Мне уже давно хочется иметь палантин — из куницы.

Говорит — и не стыдится. Прежние женщины тоже мечтали о деньгах и тряпках, но стеснялись этого, маскировали это, конфузились, а ныне пошли наивные и первозданные пошлячки, которые даже и не подозревают, что надо стыдиться, и они замещают собою прежних — Жорж Занд, Башкирцевых и проч. Нужно еще пять поколений, чтобы вот этакая Елисавета Ивановна дошла до человеческого облика. Вдруг на тех самых местах, где вчера еще сидели интеллигентные женщины, — курносая мещанка в завитушках — с душою болонки и куриным умом!

21 июля. Понедельник. Вчера день суеты и ерунды — больше я таких дней не хочу. Утром пришел Клячко, принес 25 червонцев и болтал, болтал без конца. Его речи утомляют меня, как самая тяжелая работа. Взял он у меня начало «Метлы и лопаты»* — хочет дать художникам. В это же время пришел ко мне мальчик Грушкин, очень впечатлительный, умный, начитанный, 10-летний. С ним я пошел в детскую санаторию (помещается в дачах, некогда принадлежавших Грузенбергу, доктору Клячко и доктору Соловьеву). Там лечатся и отдыхают дети рабочих — и вообще бедноты. Впечатление прекрасное. Я думаю, О. О. Грузенберг был бы рад, если бы видел, что из его дачи сделано такое чудное употребление. Я помню, как нудно и дико жили на этой даче ее владельцы. Сам Оскар Осипович вечно стремился на юг, в Тифлис, тут ему было холодно, он ненавидел сестрорецкий климат и все старался сделать свою дачу «южнее, итальяннее». Его дочка Соня, кислая, сонная, неприкаянная, скучая, бродила среди великолепнейших комнат. И вечно приезжали какие-то неинтересные гости, кузены, родственники, помощники присяжных поверенных. Дача была для всех тягота, труд и ненужность. А теперь — всюду белобрысые, голые, загорелые дети, счастливые воздухом, солнцем и морем. Я читал им «Мойдодыра» и «Тараканище». Слушало человек сто или сто пятьдесят. Рядом — на песке — тела такого же песочного цвета. Пришел усталый — на моем плювариуме устроен из ветки орнамент и сказано, что приехал Чехонин и чтобы я пошел в курзал. Я пошел, чувствуя переутомление — там за столиком у моря — среди множества народу Чехонин, почему- то в пальто — единственное пальто на фоне полуголых. Море поразительное — на берег прошли с барабанным боем, со знаменами пионеры и стали очень картинно купаться. Оказалось, что Чехонин никогда не бывал в Сестрорецком курорте. Потом мы по- 1924 шли берегом среди стотысячной толпы ку

пающихся. Мороженщики, спящие пары, бутерброды, корзины с вином, пивные бутылки, бумажки, гомерически жирная баба, купающаяся нагишом под хохот всех присутствующих, тощая девица в грязном белье, жеманно вкушающая мороженое, крики, свистки, смехи, бородатые старцы с биноклями, — демократия гуляет вовсю. Говорят, на вокзале было столько народу, что многие вернулись, не попав на поезд. От напора толпы сломана на вокзале какая-то загородка. Я надеялся, что вследствие этого Замятин и Тихонов не приедут ко мне. Но они приехали — как раз когда я был на взморье. Приехали, не застали меня, написали на плювариуме:

Чуковский явно струсил взбучки и сбежал. Евг. Зам.

Но карающая десница настигнет его. А. Т.

Интересно, что в связи со своим сном я панически боюсь Тихонова. От этих шутливых строк у меня захолонуло сердце. Я — в курорт опять, совсем усталый. Нашел их за тем же столиком, где часа три назад сидел Чехонин. Замятин в панаме, прожженной папиросой, оба щеголеватые, барственные. Встреча была нехороша. Я смотрел на них злыми глазами и сказал: «Если вы хотите смеяться над моей болезнью или упрекать меня за нее, или не верите в нее, нам не о чем говорить, и мы должны распрощаться». Тихонов извинился, — я и не думал, простите — и они стали рассказывать мне, как обстоят дела. Напостовец Лялевич выругал нас*, авантюра с единовременным изданием журнала во Франции, Англии, Америке — лопнула, Замятин написал статью о современных альманахах*, цензура все пропустила (вообще цензура хорошая), и мы расстались почти примиренные.

22 июля, вторник, 1924. Вчера Мура побила прутом Юлю. М. Б. отняла у нее прут, сломала и выбросила. Месяца два назад Мура заплакала бы, завизжала бы, а теперь она надула губы и сказала равнодушным тоном профессиональной забияки:

Прутов на свете много.

Вчера она привела меня в умиление. Я попросил Бобу читать мне вслух Миклухо-Маклая, а сам лег — в плювариуме, постарался заснуть. Мура, чтобы не мешать мне, ушла в комнаты и там — вопреки всем свойствам своей натуры — пребывала в тишине и бездействии, лишь изредка выбегая на балкон посмотреть на меня.

Начало моей статейки о детях уже готово. Сажусь переписывать. Чехонин вчера уехал. Сон у меня по-прежнему плохой. Чехонин обратил вчера внимание, что сплю я не на кровати, а на досках, и вместе с М. Б. устроил мне отличную кро- 1924

вать. Он мастак по части всяких укладок, упаковок, с изумительной аккуратностью уложил доски, постлал сенник, покрыл простыней — спите! Но спал я и на новой кровати — плохо. Проклятая неделя.

23/VII 24. От Лиды чудное письмо: она приехала в Одессу 15/VII и через день уже отправила М. Б-не отчет о своих впечатлениях около 1/2 печатного листа — точный, изящный, простой и художественный. В Витебске, оказывается, она села не в тот поезд и должна была скакать с поезда на ходу! Мама моя здорова, но Маруся, оказывается, очень плоха: беззубая старуха. Много интересного в письме о моих племянниках. Впервые я ощутил их как живых человечков. А ведь сколько писали о них и Маруся, и Коля! Молодец Лида! Вчера вечером М. Б. сказала мне, что слухи о смерти моего отца неверны. Он жив, но Рохлина, моя полусестра, убита зверски (татарами?), изнасилована (на шестом месяце беременности) и изрезана на шесть кусков. Сестра, — а я даже не

I *

знаю, как ее звали!*

День чудесный. Хотел ехать в лодке, но — предпочел сидеть и писать. Запутался в своих рассуждениях о детском чепухизме — и надо спешно распутывать.

24/VII 24. Вчера — в лодке по разливу с двумя дочками Кляч- ко, макакой, Бобой и Раей Бакшт. Ни одного пассажира старше 14 лет. Ветер. Как будто простудился. Потом пешком из Разлива по шпалам. Позади увидели поезд, побежали назад, но он тронулся, чуть мы добежали, и мы очень удлинили дорогу. Страстная жажда — писать.

Что такое Сестрорецк: только и высыпают песок из туфлей. Идут, идут, встанут в неудобнейшей позе под деревом — снимут туфлю и ш-ш-ш! Посыпался песочек из туфлей.

25/VII. Ровно месяц, что я в Сестрорецком Курорте. Являю из себя обгорелого старца, с нетвердой походкой (ишиас), седого, обожженного солнцем — причем нос блестит, как полированный. Приехали Коля с Мариной из Крыма. Марина как будто беременна. У Коли появились новые слова, например, похабель и т. д. Вчера я на пляже потерял ключ. Коля находит, что я похудел. Сижу и мудрю над статьей об инверсии, коей написано 16 страниц.

27 июля, воскресение. Вова Некрасов 2-х лет ревниво подражает своему брату во всем. У того заболела нога. Вова кричит: Во- 1924 ва бобо (т. е. «У Вовы тоже болит нога») и потребо

вал, чтобы ему перевязали если не ногу, то руку. Юре поставили клизму — Вова кричал и плакал, прося, чтобы клизму поставили также и ему.

Был я вчера у детей-калек, в санатории для детей, страдающих костным туберкулезом. Санатория на песчаной горе, в дюнах. Раньше отправился к доктору (Хутымцевой). Она спала днем, вышла ко мне заспанная. «Очень приятно», — а сама спит. — Идите, лягте опять! — сказал я и пошел к красному бараку, возле которого на солнце лежало 25—30 всевозможных уродцев. Когда они узнали, что им будут читать, они радостно кинулись звать других, и это было самое страшное зрелище. Кто на одной ноге, кто на четвереньках, кто прямо ползком по земле — с необыкновенной быстротой сбежались они ко мне. У одного перевязан нос, у другого — тончайшие ноги и широчайшая голова; самые удачливые — на костыльках. Я читал им «Мойдодыра» и «Тарака- нище». Потом разговаривал с ними. Некоторые из них привязаны к кроваткам, так как они слишком егозят. У одного голенького горбуна горб великолепно загорел, бархатисто-черный здорового детского тела, но — горб.

После я попал на кладбище — в двух шагах от меня. Кладбище в песчанике, не из чего вылепить могилку, почти нет холмиков: песок рассыпается. Много железных крестов — так как близко Се- строрецкий завод, и большинство покойников — заводские. Один крест сделан даже из водопроводной трубы — с гайками.

Есть стихотворные надписи:

Зинаида Ивановна Коршунова

Родилась 10 мая 1921 г. f 30 июля 1921 г.

Тише, сосны, не шумите, Младенца Зину не будите. Младенец Зина под крестом Спит спокойным вечным сном.

Во имя Отца и Сына и Святаго Духа. Здесь покоится младенец Владимир Антонович Мальцев. Родился 24/IX 15 f 21/V 16.

Прощайте, папа и мама, не скучайте, С вами Божья благодать. Меня к себе не ожидайте, А я к себе вас буду ждать.

Издали доносится крик продавца: садовая земляника. Мальчик собирает с родителями шишки в мешок. И острит: «разве покойники едят землянику».

Доктор Шварц четырьмя инструментами делал мне испытание крови. Результат: никакого склероза. Давление вполне нормальное.

Сегодня встал — солнце — что делать, не знаю. Попробую продолжать «Метлу и лопату». Но раньше возьму полотенце, две бутылки, мыло и пойду к колодцу умываться. Вода у нас ключевая.

28 июля, понедельник. Очень сердит на себя. Сегодня первый день (с февраля), что «Метла и лопата» сдвинулись с мертвой точки — и я после ванны сдуру пошел к Поляковым, застрял у этих милейших людей — и проворонил такой удивительный редкостный случай, когда у меня легко и просто поются детские стихи! Убытки, убытки!

Вчера водил Мурочку на кладбище. — Что это такое? — спросил, искушая. — Это? (и она скосила глаза — как всегда, когда думает), это — улицы. — Какие улицы? — Из крестиков.

Смерть на нее на этот раз не производит пугающего впечатления. Ей понравились те могилы, где есть садики (ограды) .

У меня был Вл. Бернштам, вульгарный писака, но добрый, кажется, человек. Сидел, мешал.

Я был вчера у детей в санатории для туберкулезных. Мне приготовили, в благодарность за чтение, порцию мороженого в огромной глубокой тарелке. Я съел почти всю. Сегодня стою возле мороженщика, ем мороженое, стоят трое девочек и завистливо смотрят. Я угостил их, разговорились, и я пошел к ним. Оказалось, что они пациентки санатория для нервных детей. Жаловались на обращение: «нас за волосы таскают и царапают; одну учительницу мы так и прозвали: «царапка». Показывали царапины. Я познакомился с ихним доктором и с воспитательницей. Завтра пойду к ним. И доктор и воспитательница издерганные люди, со своими питомцами — на положении комбатантов. Был вчера у Собинова за «Чукоккалой».

30 июля. Среда. Вчера был дивный закат. Я гулял над морем дольше обыкновенного. Кажется, что такие вечера бывают раз в тысячу лет, боишься их потерять, расплескать. По пляжу, как под тихую музыку, идут заколдованные тихие люди, — и особенно патетичны одинокие фигуры, которые, кажется, сейчас вознесутся на небо или запоют необыкновенную песню. Я догнал одну пару, которая казалась мне издали воплощением поэзии, и услышал:

О н а: Ничего подобного!

1924 Он: А я вам говорю, что да.

Она: А я вам говорю, что нет.

Сдуру я пошел к Поляковым и спросил, не могут ли они отправить в город мою рукопись для «Современника». Они согласились, Леличка завтра едет в город. Но едет она в 8 часов 50 минут. Поэтому я всю ночь не спал, боялся пропустить ее поезд. Встал, оделся, думаю: «опоздал»! бегу в курорт, на вокзальных часах 4.45. Пошел домой, написал письмо Лиде, спрашиваю у дворника «который час?» — он отвечает: «четверть седьмого». А между тем мне мучительно хочется есть. Вчера у Некрасовых была заперта дверь, я видел на террасе мой ужин, отличную простоквашу, но съесть ее не мог — и лег на голодный желудок. Нашел шахматную доску, но с гвоздем.

Парикмахер Борис назвал свою собаку Нэп (уничижительно: Нэпка). У одного из его клиентов собака — Буржуйка. А Клячко назвал свою собаку Тарзан, в пику Розинеру. Сегодня я уже не ел мороженого — нет денег. Отвратительный день. Не спал, валялся, не работал, сам себе противен. Вот тебе и шахматная доска. Она принесла мне беду. Порвала брюки и расцарапала палец.

31 июля. «Дни такие стоят… как в раю!» — Да, шикарно. Закончил третьего дня редактировать Колин перевод «Фирмы Гердль- стон» Конан Дойла. Вот образцы Колиной грамотности: «во всю длинну, шансы за успех, проподать неприменно, рвал себе волосы…» Примеры — все на 3-х страницах.

лов детских собраний. В одной тетрадке сказано: 1924

«Дорогой Шеф. Мы с каждым днем любим тебя все более и более». — Кто же ваш шеф? — спросил я. — ГПУ, — ответили дети, — особый отдел.

Пища у них скудная: пшенная каша.

Лежал вчера на берегу с доктором Козакевичем. Вечером — у Муры. Она недовольна, что поздно пришел. Третьего дня мы с нею бегали, как угорелые, гнали корову Мурку, смотрели, как точильщик точит ножи («откуда огонь?»).

августа. Был вчера Коля — приехал утомленный, глаза больные. Провожал меня в ванны, купался в море; хочет писать роман — авантюрный: о пиратах. Я думаю — напишет хорошо: он еще не вышел из того возраста, когда любят пиратов. Прочитал я ему мою «Метлу и лопату», он тоже сказал: для детей ли?..

Вчера был доктор Песков, малоинтересный чудак, и Мгебров. Я начал заниматься с Бобой по-французски и по алгебре.

До какой степени у М. Б. испорчены нервы, — она вчера за обедом услыхала, что в курорт приехал Коля, и это так на нее подействовало, что она при всех разревелась, хотя приезд Коли никакого события в ее жизни не составляет. Пришло письмо от Лиды — очень подробное*. Получит ли она мое?