Самая неграмотность этой бумажонки показывает, что она списана с какого-то письма, написанного неразборчивым почерком. Удивительная неосведомленность всех прикосновенных к Главлиту.

Приехал Замятин. Ставится его пьеса (по Лескову) в студии. Изо всех возможных декораторов он выбрал Крымова и доволен. Мы много с ним занимались, написали в Москву письма, — к Мага- раму, к Абраму Эфросу — нужны деньги, нечем платить сотрудникам и т. д. Потом мы пошли гулять на Неву и увидели баржу на набережной — неподалеку от Летнего Сада.

29 сентября. Пою «Вот на берег вышли гости, царь Салтан зовет их в гости…» Правлю Шаврову-Юст, писательницу, которой некогда покровительствовал Чехов. Бедный! Сколько труда он укладывал на исправление ее рукописей. Она пишет, напр. (в своем новом рассказе «Люди и вещи») — завсегдатель, нищии, Рюрикович®, пэйзаж, она боиться, скупчица.

Вы пишет большой буквой, как в письме.

4 или 5 октября. Вчера, в воскресение⁷⁶ были с М. Б. и Мурой в Зоологическом саду.

Вернувшись домой, накрыла своего слона проволочной корзиной из-под стола (для бумаг), а кругом расставила своих кукол — зоологический сад. Слон в клетке, и кормит она его через решетку.

Во вторник был во «Всемирной» на заседании. Сологуб. — Что, не сердится на меня «Радуга» за то, что я похитил у нее три червонца? (Смеется.) (Подробно рассказывал, как он переводит Шевченка размером подлинника, притом произносит наймичка.) Я сказал ему, что Сосновский в «Правде» доказывал, что праздновать его юбилей не следовало. Он спросил: и основательно? Почти все заседание прошло в том, что Лернер разносил предисловие Мокульского к «Орлеанской деве», где видно виляние перед Советской властью — и употреблено выражение антипоповский. Лер- нер указывал, что Мокульский, цитируя хвалебные отзывы Пушкина об «Орлеанской деве», нарочно умолчал об отрицательных.

Замятин поддержал Лернера. Сологуб сказал моги- 1924

льно: «К словам Николая Осиповича я присоединяюсь. Все эти выражения явно непристойны и создают впечатление недобросовестности». Вера Александровна была именинница. Я подарил ей огромный арбуз, которым она и угощала Коллегию. Сологуб съел два ломтика. Она подсела ко мне на краешек стула. Он сказал: не садитесь на колени к Чуковскому, Чуковский женатый, садитесь лучше ко мне на колени.

В субботу заседал я у Замятина с Эфросом, ввалился Толстой: вот они где, голубчики! Рассказывал подробно, как он поссорился с Белкиным — из-за рисунков к новому рассказу, который написал он для «Времени»*. Белкин не пожелал делать рисунки под контролем Толстого—отсюда чуть ли не побоище между мужьями и женами.

Толстой очень доволен своим новым рассказом: «Это лучше «Никиты». Понимаете, путешествие по Ждановке!»

С цензурой опять нелады. Прибегает Василий (в субботу) — «К. И., не пускают «Современник» в продажу!» — «Почему?» — «Да потому, что вы вписали туда одну строчку». Оказывается, что, исправляя Финка, я после цензуры вставил строчку о суздальском красном мужичке, которого теперь живописуют как икону. Контроль задержал книгу. Бегу на Казанскую, торгуюсь, умоляю — и наконец разрешают. Но на меня смотрят зловеще, как на оглашенного: «Редактор “Современника”».

Сегодня кончил первую статейку о детских стишках-перевертышах.

1924 Вчера были мы с Марией Борисовной на дет

ском вечере в Доме книги. Видел Ионова — только что вернулся из Англии. Говорил с ним о своей поездке в Финляндию — к Репину. Он взялся выхлопотать для меня разрешение в один день, но я не хочу ехать туда как советский человек и предпочитаю добыть разрешение обычным путем.

Детский праздник удался, только фокусник был плоховат. И еще раз я удивлялся, как нынешние дети смотрят фокусы: для них фокусник — жулик, враг, которого нужно разоблачить и победить. Они подозрительны, держат его под контролем, кричат ему: «А ну, покажите рукава», «выверните карман», «дайте-ка эту шляпу мне», крикнепрерывныйвзале. Так что фокусник даже сказал:

Это делает вам честь, что вы так скептически относитесь.

Замечательнее всех номеров был Кольцов, рабочий-самородок, совершенно сверхъестественно передававший звуки машин, железной дороги, хлопание двери, звук, производимый пилою.

По морозу вернулись мы домой в 9-м часу — страшно позднее для меня время. Мурауже спала. Завтра встанет и прибежит, чтобы я ее «мучил». Каждое утро я «мучаю» ее: делаю страшное лицо и выкрикиваю: «Мучение первое — за нос тягновение! Мучение второе — за шею дуновение! Мучение третье — живота щекотание!» Она охотно подвергается пыткам — всех пыток не меньше двенадцати, и если я пропущу которую-нибудь, напоминает: ты забыл одно мучение, по пяткам ты еще меня не бил. Особенно упоительно для нее «с высоты бросание». Конечно, я не причиняю ей никакой боли, но все же к ее веселью примешивается какой-то радостный страх, который и делает эту игру упоительной. «Я твой мучитель, а ты моя жертва», — сказал я ей, желая расширить ее словарь. «Ты мученица, ты жертва». Она усвоила это слово, но на беду в тот же день ей попалось еще одно слово, «бюст». (У нас в переулке какие-то ремесленники делают бюсты Ленина — из окна видно.) И вот, подойдя через час к окну, она сказала «там делают жертвы Ленина. Много-много жертв Ленина». Перепутала два новых слова.

У Лиды в Институте пренеприятные истории, но Лида всё с тем же напором занимается Гнедичем (взяла себе тему реферата) и стенографией.

Мне захотелось уехать в Финляндию — отдохнуть от самого себя.

Замятин говорил по телефону, что о нас (т. е. о «Современнике») в «Правде» появилась подлая статья*. Он сейчас пишет об Аттиле — историческая повесть*. — «Думал сперва, что выйдет рассказец, нет, очень захватывающая тема. Я стал читать матерь- ялы — вижу, тема куда интереснее, чем я думал».

Вы с «параллелями»?

Обязательно. Ведь вы знаете, кто такие гунны 1924 были? Это были наши — головотяпы, гужееды, российские. Да, да, я уверен в этом. Да и Аттила был русский. Аттила — одно из названий Волги.

Вы так это и напишете?

Конечно!

Аттила Иваныч.

Нужно браться за вторую часть о педагогах, но интересно, как они огрызнутся на первую. «Современник».

13 ноября. Нас так ругают (Современников), что я посоветовал Замятину написать статейку: «Что было бы, если бы пушкинское «Я помню чудное мгновение» было напечатано в «Современнике».

Я помню чудное мгновенье, —

(небось какой-нибудь царский парад) Передо мной явилась ты,

(не великая ли княжна Ксения Александровна?) Как мимолетное виденье, Как гений чистой красоты.

(чистая красота! – дворянская эстетика) Шли годы… бурь порыв мятежный

(Октябрьская революция) Рассеял… мечты

(о реставрации монархии)

и т. д. Ибо наши критики именно так и поступают.

У меня неприятности с «Современным Западом». Коллегия очень раскритиковала журнал, и я решил выйти в отставку. Вчера послал Тихонову об этом записку. Хотя Тихонов очень болен, у него на всем теле фурункулы. Жаль смотреть, как он хромает.

Неожиданно мне прислали за редактуру какой-то глупой книжки (Финкельштейн «Нерасцветшая») 65 р. Я сунул эти деньги в карман и потерял. Остался от них только 1 р. Очень жаль: хотел послать их маме. Бедная мама, ей не везет!

Вчера решалась судьба моей книжки о Некрасове. Ионов — за, Белицкий — за, Ангерт — против. Не знаю еще.

Коля кончил роман, — кажется, плохо. Марина беременна. Я узнал это по ее глазам. Оказалось правда. Коля выполнил Му- рин заказ: Мура всё время пристает к Коле: ты женатый, а где же твои деточки?

Еще неделю назад Коля бредил тем, что поедет летом с Мариной на Майорку. Теперь ему нужна не Майорка, но акушерка. Только за акушеркой он и поедет.

1924 В языке Муры появилось множество взрослых

слов. Сегодня буду их записывать… Ищу, ищу деньги — нет!

Правлю Колин роман. Его орфография:

«Сжал со всей силы».

16 ноября. Ночь. Половина 5-го. Не сплю: должна приехать моя мама. Вчера пришла депеша от Маруси. Я счастлив — утром рано Марина, Коля, Боба, Лида собираются встретить ее на Царскосельском вокзале.

Читаю Adams’a «Success»1. Очень увлекательно — вначале. А потом американская дешевка. За это время, к счастью, я успел найти потерянные деньги — т. е. не я, а Маша: в корзине для бумаг под столом — все шесть червонцев. Хлопочу о поездке в Финляндию. Третьего дня корректор Ленгиза показал мне по секрету корректуру статьи Троцкого обо мне: опять ругается*. Очень. Если Ленгиз купит мою книгу о Некрасове, я возьмусь переделывать ее. А сейчас правлю Колькин роман. У него есть фантазия — но нет ни малейшего знания действительности. В одной главе он изображает пушечное ядро, как оно «медленно пролетало над площадью и скрылось в ближайшем переулке». Это не точная цитата, но близко к оригиналу. Неутомимость его удивительна. Только что кончив роман, он думает уже о стихах для детей — о трубочисте. Маринина беременность волнует его: прибегал вчера за акушерской книгой.

Раньше всех встала Лидка (хотя обычно она встает в 10). Теперь она проснулась в 5, вскочила на ноги в начале 6-го и помчалась с Бобой на вокзал. Я складываю книги и жду. Мурка в ажитации: выбегает ежеминутно в прихожую. Увидела, что я непричесан. «Причешись». Мура хочет сама открыть дверь.

«Ах, Бобка смешной! Поехал бы вместе с бабушкой». — Мурочка, беги, бабушка приехала!

17/Х (24), понедельник. Бабушка оказалась сильно постаревшей, плотной здоровой женщиной — голос уже не тот, звук не тот; она привезла с собою — для меня чашку, для Коли сахарницу и щипчики, для Муры елочные украшения и проч., и пр. Но больше всего привезла она целые пригоршни прошлого, которое вчера разожгло и разволновало меня до слез, привезла милую Коль- кину карточку — где Коля беспомощный, наивный и запуганный патетически глядит как бы в будущее. Оказывается, когда-то, когда кто-то в шутку сказал «наша Лида», Коля вступился за сестру:

Нет, Лида наша, это мы ее родили! 1924

А моя двоюродная сестра Паша, нянька Коли,

имела любовника, забеременела, поволокла его в суд, и там, на суде в нее влюбился другой молодой человек, и там же сделал ей предложение. Тогда и первый пожелал жениться. Она (чтобы уязвить первого) отдала свою руку второму, но первый в день венчания тоже явился в качестве жениха и требовал, чтобы поп обвенчал с Пашей именно его. Паша в обморок. (Потом она вышла за второго и теперь счастливо живет в деревне, имеет корову и проч.).

Кончаю «Success» Adams’a Очень американская вещь, беспросветная, фальшивая, но захватывает.

24 ноября, понедельник. Мура освоилась с бабушкой. На третий же день бабушка в передней машет (крыльями), а Мура ей:

Вы еще не вылупились.

Предполагается, что бабушка — птенчик в яйце. Много страстей поднялось и улеглось за эту неделю: первая — письмо московских литераторов. Ровно неделю назад, в понедельник в 4 часа, Тихонов вынимает эту бумагу (протест против нынешних литературных условий), показывает ее мне и Замятину: «какой растяпа этот Толстой! только что прислал мне эту бумагу, полученную им из Москвы, но поздно: сам же говорит, что эту бумагу сегодня в 3 часа уже подают в Москве начальству. Так что никто из петербургских писателей не успеет ее подписать». Я взял у него эту бумагу, отнес ее в «Современник», там подписали: я, Эйхенбаум, Всев. Рождественский. Потом во вторник Замятин получил подпись Сологуба. Потом передал ее при мне Мише Слонимскому. Тот взял бумагу в Госиздат; там целая куча пролетарских и полупролетарских писателей объявила эту бумагу «недостаточно сильной» и составила свою, «более сильную». В субботу в издательстве «Время» эту «более сильную» бумагу мне показал Тынянов. Я глянул и увидел, что эта «более сильная» есть в то же время «более сервильная» бумага—и что в ней заключается чудовищное предложение — вербовать цензоров из среды писателей! Тынянов (оказалось, что он в этих делах младенец) согласился со мной, взял назад свою подпись, и мы вместе пошли в Союз писателей (я не вошел, очень накурено, вечером не люблю шумных сборищ), а Тынянов просидел там около часу и сказал, что Союз собирается писать третью записку от себя. Таким образом голоса разобьются. (Шкловский — разговор с ним.)

Второе событие: мы с Замятиным написали отповедь нашим ругателям. Идея статьи моя. Я предложил взять стихотворение Пушкина и раскритиковать его на манер Родова, предложил взять лесковского Перегуда из «Заячьего ремиза», я сильно пере- 1924 делал то, что написано Замятиным, но он ведет себя

так, словно вся статья написана им одним*. То же относится и к «Паноптикуму». Так же было, когда он написал «Я боюсь»*. Перед этим я читал в присутствии Горького проект какого- то протеста, где были эти слова: «В наше время Чехов ходил бы с портфелем» и проч. Замятин усвоил их — бессознательно.

Правлю свою книжку о Некрасове для отдельного издания.

26. XI 24. В Госиздате снимают портреты Троцкого, висевшие чуть не в каждом кабинете. — Цензура вчера запретила Коли- ну книгу «Беглецы». Я ездил с ним сегодня на Казанскую, еле выторговал. Им не нравится, что цыплята вернулись под крыло к матери. Мораль нехорошая. — «Но ведь детских домов для цыплят у нас еще нет». Разрешили.

В прошлый вторник Волынский читал у нас (во «Всемирной») свое вступление к книге о Рембрандте. Сологуб отозвался об этом вступлении игриво и резко. «Ваша книга опасная. Вы призываете к тому, чтобы (евреи) всех нас перерезали. Вы защищаете иудаизм, но он не нуждается в вашей защите. И почему христианство кажется вам каменным и пустынным, почему именно каменным?»

Потом в кулуарах острили, что каменным Волынский назвал христианство, чтобы понравиться Каменеву.

Мура: Боба такой плутов (образовано от плутовка).

М. Б. купила диван для моей комнаты. У меня болит ухо и правая верхушка груди. Читаю Вичерли, пишу про Эйхенбаума.

разу даже вопроса о «Современнике» не поднима- 1924

лось. «Современник» я читаю — конечно, без особого восторга, но на сон грядущий чтение хорошее. А если на вас нападает «Московская правда», то это так, сдуру, каприз рецензента*. Скажите Бухаричу, и все это дело наладится». Магарам ушел обвороженный, успокоенный. На следующий день я к нему: давайте деньги. — «Денег нет!» Чуть с ним говоришь о деньгах, он принимает какие-то капли, хватается за сердце, дрожит по-собачьи, ставит себе три градусника, противно смотреть! «Денег нет!» Это меня возмутило. Он из-за каких-то грошей не сдал Госиздату 2 тысяч экз., которые хотел приобрести Госиздат, разошелся с Кооперативными обществами, с Центросоюзом, на Московскую контору тратит две тысячи в месяц (из доходов журнала), словом, я разъярился — и заявил, что с 1-го декабря прекращаю журнал. Он всполошился, но я остался тверд. Я сказал ему: «Вы дали мне бездну обещаний, я поверил вам, влез в долги, истратил казенные суммы, и теперь вы меня режете». Словом, у меня есть надежда, что он пришлет деньги, но покуда он дал 80 червонцев — и больше ни копейки, ни за что. Мы-то выкрутимся, я кое с кем завязываю связи, но сейчас туго».