Ждали от Собинова Пенья соловьиного. Услыхали Собинова, Ничего особенного.

Сегодня у меня пятая ванна. Слаб. Разломило спину. Трудно двигаться. Дожди и ветры. Подлая погода.

Пятница 11 июля. Сегодня день рождения моего милого Бобочки. Он был утром у меня, убрал мою заречную комнату. Сделал из березовых листьев веник, замел, побрызгал водою полы, вынес мою постель на балкон, выбил палкой, вычистил, потом взвалил Муру на плечи и понес ее домой. Он очень любящ и простодушен. Сегодня после обеда мы встретились с ним, Мурой и М. Б. в

курорте — и ели мороженое. Он съел две порции — и 1924

выпил бутылку лимонаду.

Я достал гусеницу — отдал ему: большая, с осины, древоядная. Силы колоссальной, так и рвалась из платка — как автомобиль.

Погода чудная. Я принял 6 ванн, больше не хочу. Устроил себе сегодня домик для солнечных ванн — solarium. Дети сами надумали возить туда песок. Вообще домик очень интересует детей.

Моя соседка Елисавета Ив. Некрасова, 24 лет, поражает меня своим феноменальным невежеством. Жена профессора, родом из Луги. Я процитировал ей Пушкина:

Есть на свете город Луга…*

— Да, да, я знаю эти стихи, я читала их в газете.

Имя Макса Волошина слышит первый раз и удивляется, что он поэт. «Я знала одного Макса Волошинова, он ухаживал за мною. У меня есть знакомый Александр Блок, но он не писатель».

А маникюр себе делает еженедельно. У нее милый мальчик Вова двух лет. Он подражает систематически старшим. На днях на песке старшие дети встали вверх ногами, Вова захотел последовать их примеру и уперся головой в песок. Я поставил его на ноги. Он заревел. Я взял его за ноги и стал держать вниз головой. Он блаженно заулыбался. Сегодня он накинул на себя занавеску — и давай на меня рычать — изображал зверя: бу, бу!

С Собиновым я гулял часа полтора. Бывалый, разбитной, по- наторелый: куча анекдотов, со всеми знаком, пишет стишки на все случаи жизни, говорить может только о себе и меняет костюмы несколько раз в день.

На днях он делал себе анализ крови: у него кровяное давление 220 — это очень серьезная форма склероза. — Много выпито.

Мальчик Юрочка Некрасов 5 1/2 лет, прослушав начало «Та- раканища», спросил: — А как же раки — они очень отстали? — Я не понял. Оказывается: раки ехали «на хромой собаке», а львы в автомобиле. Ясно, что раки должны были отстать.

12 июля. Лида сегодня уезжает в Одессу к бабушке. Очень милое существо, ощущающее огромные силы, которые не находят приложения. Жажда разумной деятельности огромная, всепожирающая. Не захотела ехать в Крым, потому что в Крыму нечего делать, а в Одессе можно помочь бабушке выбраться в Питер.

15 июля. Мура — я пришел вчера к ней на террасу. Она хотела идти к мальчику вниз. Но «папа пришел» — невежливо уходить. Она осталась с тоской. Я говорю: «иди, Мура, к мальчику вниз, а я

1924 на тебя буду сверху смотреть». Она обрадовалась — и

вежливость к папе соблюдена, и будет с мальчиком, внизу. — «Да, да, я так и хотела сделать—чтобы ты сверху смотрел».

Опять дождь. Хозяйка Емельяниха красит крышу.

Мой домик, который я построил в саду у Емельянихи, опять пустой, — домик для солнечных ванн — а дождь для этой цели не годится.

Очень меня волнуют дела управдомские: телефон у нас выключают, электрические провода перерезывают, за квартиру требуют колоссальную сумму и налагают штрафы — oh, bother!1 От Коли из Коктебеля милое, поэтичное письмо. Увлекается Белым и хорошо раскусил Макса. В моем домике собираются дети — дворничихи и другие — Елисав. Ив. читает им сказки. Вчера читали «Золотого гуся». Дети носят мне в домик — песок. Вечером на террасе я пересказывал «Золотого гуся» Муре — и всякий раз, когда в сказке появлялся новый персонаж, она спрашивала: «А он добрый?» Ей надо знать, сочувствовать ли ему или нет, тратить ли на него свою любовь: — «И вот видит, в лесу у дороги сидит голодный старичок». — «А он добрый?» — «Да». — «Ну так мне его жалко». Когда я рассказывал о бедствиях второго сына вдовы, Мура попросила пропустить. Печального она не любит и в «Мухиной свадьбе» пропускает середину.

17 июля. Лежал весь день в своем «плюварии». Чудесно. Облака с севера без конца — но коротенькие; солнце то выскочит, то спрячется. Когда спрячется — холодно, ветер, дует в щели: тогда я беру карандашик и строчу о детских книгах. Когда туча прошла, я лежу нагишом и потею, по-крымски. В 4 часа пошел к Собинову. Оказывается, он живет на роскошнейшей даче, с целой свитой, как великий Сеньор. Дочка — куколкой. Няня, личный секретарь «Саша», экономка, бедная родственница и пр. «Аэто наш папаша». Чей папаша, неизвестно; 76-летний мужчина, одетый с иголочки, франтом, как юноша, по последней картинке; проф. Поляков (ушной и горловой) и его милая, милая дочь, старшая. Я демонстрировал «Чукоккалу», но приехала из города жена Собинова —и я удрал. Вечером был у него еще раз, взять журналы, дабы оклеить мой плю- варий. Он покупает и читает всю уличную прессу — это чувствуется в его разговоре, «Огонек», «Красный перец», «Ворон», «Прожектор» — его настольные книги. Вечером у Муры; рассказывал ей сказку о «Черепахе, Серне, Мыши и Вороне». Когда я подошел к тому, что Серна попала в сеть, Мура деловито спросила: «А потом?»

(т. е. «будет ли Серне хорошо потом? выцарапается 1924

ли Серна из сети?»). Когда я сказал, что и Черепаха попала к охотнику, — повторился тот же вопрос… — Когда она увидела меня, она крикнула: «Папа, идем в туман». Оказывается, что вокруг кое-где — клочья тумана — Мура захотела их исследовать.

18 или 19 июля. Пятница⁷¹. Утром лежал в своем плювариуме. Солнце и тучки. Жара. Ничего не делал — только переворачивался с боку на бок. Хорошо загорел, и первее всего нос — полированный и красный. В 10 час. прибежал Боба. «Папа, на Разливе можно достать лодку. Коля Поташинский уже катался». — «Ладно». — Потом пришла Марья Б. с Мурой. Мура изнывает от жары, М. Б. устала. Посидели у меня в будке, ушли. Соседка Елисавета Ив. Некрасова потеряла ключ. Я пошел на Соллукс и Франклин, но — боялся опоздать на поезд (в Разлив). Сестры (франклин- ские) вручили мне стишки Собинова о нашем времяпрепровождении в Сестрорецке*. Очень милые — лучше, чем я думал. Потом, взяв племянника Конухеса, я направил свои стопы в Сестрорецк. Боба был там — но Поташинский не явился. У кого взять лодку? И вот после долгих мытарств мы получили чудесный ялик — и без ветра — под заходящим солнцем — блаженно катались два часа — среди островков и камышей.

Был вчера в санатории для туберкулезных детей — очень патетическое впечатление. Зайду еще раз.

Когда-то покойная Нордман-Северова, очень искренне, но по- институтски радевшая о благе человечества, написала очередной памфлет о раскрепощении прислуги. Там она горячо восставала против обычая устраивать в квартирах два хода: один — для прислуги — черный, а другой — для господ — парадный. «Что же делать, Н. Б.? — спросил я ее. — Как же устранить это зло?» — «Очень просто! — сказала она. — Нужно черный ход назвать парадным. Пусть прислуга знает, что она ходит по парадному, а господа — по черному!» Я тогда удивился такой вере в имя, в название, я говорил, прислуга ощутит в этой перестановке кличек лицемерие, насмешку — и еще пуще озлобится, но, оказывается, я был не прав: люди любят именно кличку, название и вполне довольствуются тем, если черный ход, по которому они обречены ходить, вы назовете парадным. Остаются по-прежнему: кошачий запах, самоварный чад, скорлупа, обмызганные склизкие, крутые ступени, но называется это парадным ходом, и людям довольно: мы ходим по парадному, а в Англии, во Франции — по черному! Взяли мелкобуржуаз- 1924 ную страну, с самыми закоренелыми собственниче

скими инстинктами и хотим в 3 года сделать ее пролетарской. Обюрократили все городское население, но не смей называть бюрократию — бюрократией. Это мне пришло в голову, когда я смотрел сегодня на соседа, владельца дачи — квадратного, седо-лысого чиновника, который с утра до ночи хозяйствует на возвращенной ему даче, починяет окна — гоняет из огорода кур — верноподданный слуга своей собственности! — и аппетитно кричит в один голос со своей супругой:

Не смейте ходить по нашему мосту (через реку). Это наш мост, и никому здесь ходить не разрешается.

Всю эту сложную фразу они оба, как по нотам, выкрикнули сразу. Особенно спелись они в тираде «наш мост и т. д.» Но называются они арендаторами. Весь их кирпичный дом сверху донизу набит жильцами. И какую цепную собаку они завели! И нарочно сделали цепь покороче — чтобы собака стала злою.

Суббота. 20 июля 19241. Вчера первый день — без туч. Жара. Маляр, красивший у Емельянихи крышу, изжарил себе ступни ног. Насилу с лестницы сошел. По земле шагал страдальчески. Каждый шаг причинял ему боль. Я лежал на солнце — часа три и пошел в курорт — к проф. Ацвасатурову — по поводу своей бессонницы. Он взялся за меня по-настоящему. В понедельник исследует давление крови. Оттуда на пляж — к Поляковым. Очень милый старик Федор Петрович, доктор по горловым и ушным. Говорили о психотерапии. Он рассказывал, что ему случалось принимать больных до 4-х час. ночи. Все в голове у него спутывалось, и он писал неверные рецепты. И потом мучился. Но больные приходили и говорили: «вот это помогло!»

Случалось ему, что больной жаловался: «лекарство не дает облегчения». Поляков брал тот же рецепт, писал его по-другому — и больной говорил: «новое лекарство куда лучше старого». Рассказывал о Бехтереве: приехал Бехтерев на консультацию с Федором Петровичем: у одной девицы на нервной почве возник зоб. Но по рассеянности он, еще не входя к больной, обрушился на ее мамашу, полагая, что его вызвали лечить именно мамашу. Та хотела рассказать ему о дочери, а он:

Какой теперь месяц?

Но доктор…

Тсс! Сколько месяцев в году?

Двенадцать, но…

Не возражайте. Сколько у вас детей? 1924

Трое. Но…

Всякий раз, когда маменька хотела сказать, что больнане она, а дочь, он делал нетерпеливый знаки прерывал ее новым вопросом.

Конухес мне, кстати, рассказал о Бехтереве анекдот получше. Ночь. Бехтерев устал. Принимает 50-го пациента. Ему хочется спать. Он прикладывает ему к груди трубку — и засыпает на миг. Потом просыпается и говорит:

У телефона академик Бехтерев! Я слушаю.

С дочками Полякова мы играли в палки. Вновь я возродился к куоккальской жизни — палка первый признак. Но босиком ходить, увы, не могу. Ревматизм или ишиас — черт его знает.

М. Б. вчера говорила, как угнетает ее чувство старости. За столом говорили, что у кого-то умерла бабушка; внучка без особых слез поехала на похороны. И я подумала: ведь и я бабушка.

Вообще наши встречи с М. Б. печальны. Все в прошлом. Ничего для будущего.

Не спал ночь — так истомил меня великолепный день. На пляже было так дивно. — Такой день бывает раз в тысячу лет. С сего дня хочу заниматься упорнее — развинтился. На минутку заснул, и мне приснилось, что проф. Смирнов отыскал в моем английском переводе кучу ошибок — и даже заглавие якобы я перевел неверно. — «Надо: медведица, а вы переводите: рифма». Я испытал во сне чувство ужаса. «Только не говорите Тихонову!»

20 июля, воскресение. Опять не спал: письмо от Тихонова. Сон в руку. Сегодня приезжают они оба с Замятиным — делать мне нагоняй. Я так взволновался, что ни на минуту не мог «сомкнуть глаз». На таком-то дивном воздухе, в такую погоду. Вчера сдуру попал на именины к Собинову—и потерял три часа. Именинница его дочка Светланочка, четырех лет. Я пришел в гости к ней, но Собинов вдруг накинулся на меня с таким аппетитом, как будто лет десять не говорил ни с одним человеком. Сказал какой-то барыне, чтобы та принесла книжку его экспромтов и «стихотворения на случай», и стал читать их одно за другим, кстати сообщая и те — в высшей степени неинтересные — случаи, которыми вызваны эти стихи. Иные строки остроумны и живы, но большинство — самодельщина, моветон. Я чуть не закричал «караул». Особенно плохи лирические — сплошь из банальных романсовых слов. Я каждую минуту порывался встать и пройти к Светику, которая в саду под деревом стояла довольно растерянно и не знала, что ей делать с подарками: кукла Юрий, кукла Акулина, домик —вернее, комната: спальня зай- 1924 ца и мн. др. В конце концов я не выдержал и убежал к

Светлане, но Собинов за мной:

Послушайте! а вот это я сочинил, когда Раф. Кугель…

Был я у Собинова с Конухесом, доктором, который принес на именины девочки… бутылку спирту. Уходя Конухес рассказал интересную историю о Леониде Андрееве. Еще до женитьбы на Анне Ильиничне Леонид Андреев отправился с нею в номер какой- то гостиницы. Его дама приступила к ужину в абсолютно голом виде и вдруг подавилась костью! Андреев позвонил Гржебину, Гржебин Конухесу, и вот явился Григорий Борисович во всеоружии щипцов — и нашел влюбленных в полной панике. Таков характер разговоров у 40—50-летних людей в Сестрорецке — на именинах у 4-летней Светланы. Когда наконец я добрался до нее, мы оставили в стороне все ее дорогие и, в сущности, ненужные игрушки и стали играть — еловыми шишками: будто шишка — это земляника. Шишка ей куда дороже всех этих дорогостоящих роскошей.

Мурочка в страшном ажиотаже: завтра она с Юлей устраивает театр. Что такое театр, она знает смутно, никогда не была в театре, но «папа, у нас завтра будет театр!» Я сказал ей: «Для того, чтобы завтра скорее наступило, ты должна лечь спать сию минуту. — Да! Да!» И она пошла спать.

Сегодня погода хорошая, но на небе муть.

Вспомнил о Репине: как он научился спать зимой на морозе. «Не могу я в комнате, это вредно. Меня научил один молодой человек спать на свежем воздухе — для долголетия… Когда этот молодой человек умер, я поставил ему памятник и на памятнике изложил его рецепт — во всеобщее сведение».

Так этот молодой человек уже умер?

Да… в молодых годах.

А как же долголетие?

Вчера, когда я ел землянику на террасе у М. Б., она сказала мне, что умер мой отец, а моя побочная сестра замужем за коммунистом и сама коммунистка.