1923 был им свойствен какой-то особенный сытинский

хищный азарт! Размашисты были так, что страшно, — в телеграммах, выпивках, автомобилях, женщинах. И теперь, когда я сидел у Розинера — рядом с этим великим издателем, который кланялся (как некогда Смирдин) и несколько раз говорил: «я что! я ничтожество!», я чувствовал, что его снова охватил великий ястребиный восторг.

И опять за ним ухаживают, пляшут вокруг него какие-то людишки, а он так вежлив, так вежлив, что кажется, вот-вот встанет и пошлет к … матери.

Вчера утром был у Замирайло. На лестнице у него нестерпимо пахнет кислой капустой и кошками. Он в сюртуке, подпоясан кушаком, красив и ясен. С радостью взялся иллюстрировать мои сказки. Руки в копоти — топит печку. В комнате шесть градусов. Пыль. На стене гравюра Дорэ («суховато», говорит он; «но ведь Дорэ не был гравер») и два подлинных рисунка Дорэ (пейзаж в красках и карандашный рисунок), лупа на каком-то стержне и дешевая лубочная картинка о вреде пьянства. «Очень мне нравится, — говорит он, — сколько народу и как скомпоновано». У него на столе недоконченный (и очень скверный) рисунок, дама с господином, вроде Евг. Онегина. Это иллюстрации, заказанные ему издательством «Красный путь» (!) —к роману Анатоля Франса «Боги жаждут». «Чертвозь- ми, не люблю я Франса —делаю против воли —за-ради денег». Я поговорил с ним о Щекотихиной. «Да, ей Билибин присылал такие теплые письма и телеграммы, что в Питере становилась оттепель: все начинало таять. Вот она вчера уехала, и сегодня впервые — мороз!» (Вчера действительно было впервые 10 градусов, а до сих пор погода —как на Масленицу: тает и слякотно.)

Сегодня Замирайло был у Клячко и принял заказ. Его так увлекли мои сказки, что, по его словам, он уже в трамвае по дороге сюда — рисовал на стекле танцующего Кита. Замечательно возрождение of old aristocracy in Russia⁴⁶. Я вчера был в одном доме — вечером и почувствовал, что я осужден навеки за то, что я в коричневом костюме. Хозяин дома — бывший барон, его жена — бывшая княжна, гостит у них бывшая княжна — и все так церемонно, благовоспитанно, как прежде. И ездят к ним американцы и устраивают суаре и балы — и тон очень заносчивый и высокий.

Доктор у Чехонина рассказывал, что рабочий (больной) сказал ему: вот погодите, поколотим Францию — легче будет жить. Изумительно забывчив русский народ. Не помнит вчерашнего дня.

1923

Вчера пела Зеленая в «Балаганчике»:

Говорять, в Америке Ни во что не верують. Молоко они не доют, А в жестянках делають.

Сяду я в автомобиль На четыре места — Я уж больше не шофер — Председатель треста.

В «Балаганчике» пою, Дело не мудреное, Никто замуж не береть, Говорять: Зеленая.

Были гости у меня, Человечков двести. А потом они ушли С обстановкой вместе.

Есть калоши у меня, Пригодятся к лету, А по совести сказать: У меня их нету.

Но в театре мало народу. Актеры шутят через силу. Все как будто только и ждут, чтобы скорее уйти. Как будто за кулисами у них серьезная печаль, а пред публикой, перед гостями, они должны to keep appearance⁴⁷. Замирайло сказал мне третьего дня: «Нет, знаете, я отдам Клячко то, что обещал, потому что я ненавижу заказанные мне вещи и не хочу хранить их дома. А вам изготовлю что-нибудь из головы». Про Дорэ: «Жаль, что он умер, не дождался меня. Если бы он был жив, я бы его разыскал, пошел бы к нему». Лупы у него на рычагах для гравюры.

Ядал Муркекусочекшоколаду,которыйпослалаейMrs. Keeny (?). Она взяла, попробовала, увидела, что вкусный, и сказала:

— Дай и Петуке, и Бобе! [Дальше вырваны страницы. — Е. Ч.]

1923 .Оттуда в Госиздат — хлопочу о старухе Гари

ной. И так вся жизнь: унижаюсь, прошу о других, а другие — только лгут на меня и кусают за пятки. Заболела Аннушка. Болен Боба. Больна Мура.

Февраль 12, понедельник. Над Сингом моя работа была особенно докучна и трудна. Ни одной книжки о Синге найти невозможно в Питере, поэтому, соображая время постановки его пьес, я рылся в старых номерах «Academy» и «Athenaeum’a», отыскивая крошечные и беглые рецензии о «Playboy^». Так как иностранный отдел Публичной библиотеки заперт, я был вынужден сидеть в канцелярии, людной и шумной, и перелистывать журналы страница за страницей, примостившись у окна. В журналах по большей части не было оглавлений — и уходило часа 2 на то, чтобы разыскать нужные строки. Так я собирал матерьял. Потом началось писание — о, какое трудное! У меня и сейчас сохраняются три статьи, которые я забраковал, — только четвертая хоть немного удовлетворила меня. И что же! напечатали ее таким мелким шрифтом, что читать нельзя было. Тихонов велел перебрать. Перебрали. Вдруг из Москвы бумага: «Так как Чуковский выражает свои собственные мысли — выбросить предисловие». Еду в Москву бороться — за что? с кем? Признаюсь, меня больше всего уязвило не то, что пропала моя долгая работа, а то, что какой-то безграмотный писарь, тупица, самодовольный хам — смеет третировать мою старательную и трудно давшуюся статью, как некоторый хлам, которым он волен распоряжаться как вздумает:

«Первую часть предисловия Чуковского (гл. I и II), содержащую ценные фактические данные о жизни и об отзывах английской печати о произведениях Синга, оставить, выпустить последний абзац первого столбца. В остальной же части предисловия Чуковский выражает свой собственный взгляд на творчество автора. Его анализ — извращенно индивидуалистический. Признавая «всечеловеческое значение (чего?) и отрицая социальные мотивы творчества, Чуковский приписывает Сингу «логику безумия» и оправдание «мировой чепухи». Чуковский отрицает совершенно тон иронии у автора в изображении быта ирландского крестьянина. Чуковский выдает талантливое изображение автором ограниченности и тупости ирландских фермеров и кабатчиков, как выражение талантливости, богатства натур.

Начиная с третьей главы до конца предисловие Чуковского неприемлемо, и потому эту часть следует выпустить или же лучше написать совершенно новое марксистское предисловие, в крайнем же случае издать пьесу без всякого предисловия, 1923

ограничившись прекрасным предисловием самого

автора».

Самое убийственное в этом смешном документе — что он так неграмотен: «выдает талантливое изображение автором (?) как (?) выражение». Этакий болван скудоумный. Но видно, что сам он своей ролью чрезвычайно доволен — даже не прочь и сам пойти в критики —и показать мне, как нужно писать. Его критическая статья превосходна — как будто из Щедрина, Козьмы Пруткова или Зощенки. Все банальные газетные фразы собраны в один фокус.

«Произведение Синга написано живо, увлекательно и читается с большим интересом. Автор умело, ярко и колоритно (ярко и колоритно!) передает быт ирландских фермеров. Большое богатство, безыскусственность в передаче непосредственности в переживаниях действующих лиц. (Какова фраза.) Ханжество, ограниченность и тупость крестьянской психики нашли в пьесе рельефное и ироническое отражение. Герои убивают отца или мужа (мужа-то убивают героини) и совершают всякие пакости «с помощью божьей». В известной степени это является сатирой на религиозные убеждения. По всем этим соображениям пьесу издать следует».

Подпись Старостин.

Из этого документа так и вылезла на меня морда такого хамоватого тупицы, каких, бывало, ненавидел Чехов. Пусть бы зарезали статейку, черт с нею, но как-нибудь умнее, каким-нб. острым ножом. И в итоге такая щедринская приписка:

В редакционный сектор Госиздата

По распоряжению тов. Яковлева возвращаю вам корректуру Джон Синга «Плейбой» с отзывом тов. Старостина и резолюцией тов. Яковлева:

Издать без предисловия Чуковского.

Секретарь редакционно-инструкторского отдела

подпись: Волков № 7 7/II-23 года

Тихонов, передавая мне эту бумагу, думал, что я буду потрясен. Художник Радаков говорит: «Если бы такая беда случилась со мною, я запил бы на две недели». А я, что называется, ни в одном глазу. Мне так привычны всякие неправды, уколы, провалы, что я был бы удивлен, если бы со мною случилось иное. Черт с ними — жаль только потерянных дней. Да и какая беда, если никто не прочтет предисловия, — ведь вся Россия — вот такие Старостины, без юмора, тупые и счастливые. Я написал вчера бумагу, что Синг не писал сатир, что я не отрицаю социальных мотивов творчества и т. д., и т. д., и т. д. Вкрапил язвительные уколы: только тот, кто зна- 1923 ет прочие сочинения Синга, кто знает Ирландию,

кто знает английскую литературу, может судить о том, прав я или нет. Но это больше для шику. Вот Коган или Фриче знают английский язык, а что они понимают. Lord, what do they understand.[48]

Вчера был у Розинера. Все торгуемся насчет «Крокодила».

Клячко оказался мелким деспотом и скувалдой. Чехонину не платит, мне не платит, берется за новые дела, не рассчитавшись за старые, мое стремление помочь ему рассматривает как желание забрать все в свои руки…

Читаю роман Arnold’a Беннета «The Card»[49] — очень легко, изящно, как мыльная пена, но, боже, до чего фельетонно — и ни гроша за душой. Автор ни во что не верит, ничего не хочет, только бы половчее завертеть фабулу и, окончив один роман, сейчас же приняться за другой.

Февраль 13, вторник. Суета перед отъездом в Москву. Мура больна серьезно. У нее жар седьмые сутки. Очень милые многие люди в Ара, лучше всех Кини (Keeny). Я такого человека еще не видал. Он так легко и весело хватает жизнь, схватывает все знания, что кажется иногда гениальным, а между тем он обыкновенный янки. Он окончил Оксфордский Университет, пишет диссертацию о группе писателей Retrospective Review⁵⁰ (начало XIX в.). Узнав о голоде русских студентов, он собрал в Америке среди Young Men Christian Association⁵¹ изрядное количество долларов, потом достал у евреев (Hebrew Students⁵²) небольшой капитал и двинулся в Россию, где сам, не торопясь, великолепно организовал помощь русским профессорам, студентам и т. д. Здесь он всего восемь месяцев, но русскую жизнь знает отлично — живопись, историю, литературу. Маленький человечек, лет 28, со спокойными веселыми глазами, сам похож на студента, подобрал себе отличных сотрудников, держит их в дисциплинированном виде, они его любят, слушаются, но не боятся его. Предложил мне посодействовать ему в раздаче пайков. Я наметил: Гарину-Михайловскую, Замирайло, жену Ходасевича, Брусянину, Милашевско- го и др. А между тем больше всех нуждается жена моя Марья Борисовна. У нее уже 6 зим подряд не было теплого пальто. Но мне неловко сказать об этом, и я не знаю, что делать. На днях я взял

Кини с собою во «Всемирную». Там Тихонов делал 1923

доклад о расширении наших задач. Он хочет включить в число книг, намеченных для издания, и Шекспира, и Свифта, и латинских, и греческих классиков. Но ввиду того, что нам надо провести это издание через редакционный сектор Госиздата, мы должны были дать соответствующие рекомендации каждому автору, например:

Боккаччо — борьба против духовенства.

Вазари — приближает искусство к массам.

Петроний — сатира на нэпманов и т. д.

Но как рекомендовать «Божественную Комедию», мы так и не додумались.

Уходя с заседания, Кини спросил: «What about copyright?»[53]Я, что называется, blushed⁵⁴, потому что мы считаем copyright пережитком. Кини посоветовал издать Бенвенуто Челлини. Вчера в поисках денег был я у Клячко. Там Радаков (он иллюстрирует «Зайчиков» Полонской) рассказывал, как великолепен русский язык. В Москве под Новый год он видел рабочего пьяного. Рабочий стоял у стены и вдруг его вырвало. Извозчик сказал:

Вот, харчами хвастает.

А милиционер прибавил:

Ключ от ж. потерял.

Последняя фигура действительно прекрасна: он и открыл бы сзади, да ключ потерял.

Волынский: адвокат. Его пафос всегда пафос оратора. К Достоевскому он подошел именно как талмудист, тонко разбираясь в религиозной символике, но больше ничего не увидел, ибо он чувствует только расовое — и больше ничего. Три четверти его писания — графоманство. Он часто неграмотен. Эрудиция у него — адвокатская: для цитат и пускания пыли в глаза. Эстетика дурного тона. Фразы с загогулинами. Я не верю в его книгу о Леонардо, ибо о Леонардо легче написать, чем, напр., о Замирайло или Ал. Бенуа, потому что о Леонардо написаны горы. А живых ощущений литературы Волынский не имеет. Он не умел бы ни звука сказать о Пильняке, о Блоке (как поэте), о Слонимском. То, что когда-то он писал о Чехове, о Гиппиус, о Бунине — просто вздор. Что же хорошо у Волынского? — Поза. Его позиция борца

1923 за «идеализм», пострадавшего от реалистов, натура

листов и пр. Этим он мил и дорог всем, этим он создал себе крупное имя. Остальное миф.

14 февраля 1923. Поездка в Москву. Едет какой-то промышленный комитет — Гучковы — нет билетов. Меня научил Влад. Влад. Браун — спас. Очень удобно. Первый раз спал в вагоне — правда, под утро. Но спал. В Москве мороз. В Студию — комнат нет. Встретили растерянно, уклончиво: никому нет дела. Из уклончивых ответов я понял, что Синг провалился. Всю вину они возлагают на Радакова. «Мы видели, что он губит пьесу, но было уже поздно…» Нелюбовь к Радакову чувствуется во всех отзывах о нем. «Он никогда не мыл шеи. Никогда не умывался. В его комнату войти нельзя было: грязь, вонь; помадит свои вихры фиксатуаром. Лентяй, ленив до такой степени, что, созвав всех малевать декорации, сам лег спать» и т. д. Напившись в Студии чаю — в Госиздат. Новое здание — бывший магазин Мандля — чистота. Там Тихонова нет. Встречаю Марию Карловну Куприну — и с ужасом вижу, что она уже старушка. Мексин — о «Крокодиле». Оттуда в «Красную новь» — издательство вонючее, как казарма. Грязь, табачный дым, окурки, криво поставленные столы. Там Вейс и Николаев — о «Крокодиле» и Уитмэне. Устал. Снова в Студию — там часа два канитель с устройством комнаты. Потом в Госиздат, опять — о, bother![55] Заседание, Шмидт, Калашников, Тихонов. Тихонов гениально всучивает им нашу программу, а они кряхтят, но принимают, разговаривают, как дипломаты двух враждебных держав, вежливо, но начеку. Изумительный документ Старостина был показан мною Мещерякову. Мещеряков был очень сконфужен и сказал, что завтра вынесет резолюцию. Ругал цензора сам. Потом с Тихоновым ужинать, разговор о Замятине, потом в Студию, оказывается, никто не приготовил ни одеяло, ни простыни, и я в обмороке. Наконец-то лег и спал минут 40. [Страницы вырваны. — Е. Ч.]