Позже Руби разлила остатки шампанского по бокалам и протянула Лукасу его бокал. Они поужинали, но только после того, как позанимались изысканной любовью на полу его кабинета. И хотя оба снова были в одежде, их тела по‑прежнему трепетали от страсти.

Лукас отпил шампанского и поставил бокал на стол.

– Хочешь потанцевать?

Руби удивленно посмотрела на него:

– Прямо сейчас?

Он протянул ей руки:

– Здесь слышна музыка. – Он притянул ее в свои объятия, и они стали двигаться в такт романтической балладе. – Заранее прошу меня простить, если я отдавлю тебе ноги.

– По‑моему, вероятность этого ничтожно мала.

Больше шансов на то, что он разобьет ее сердце.

Но ей не хотелось думать об этом сейчас.

Она вдохнула знакомый запах его тела, который всегда манил ее.

– Как мило. – Она покачнулась в его руках, опьяненная шампанским и близостью к нему.

– Угу. – Его дыхание взъерошило волосы на ее макушке, и по спине пробежала дрожь. – Наверное, мне придется поменять свое мнение насчет свадеб. Нынешняя свадьба лучшая из всех, на которых я был раньше.

Руби взглянула на него:

– А на скольких свадьбах ты был? Если не считать свадьбы твоих родителей.

– Несколько свадеб, на которых я ужасно скучал.

– Пары до сих пор вместе?

– Только одна.

– Ой…

Наступила тишина, нарушаемая лишь доносившейся снизу музыкой.

Лукас перестал танцевать и посмотрел на Руби сверху вниз:

– Когда ты уезжаешь в Лондон?

Руби стало не по себе. Конечно. Рано или поздно она покинет это прекрасное место. Лукас продаст Ротвелл‑Парк. Они не могут оставаться здесь вместе вечно. Она не героиня сказочного романа. У них интрижка, и они скоро расстанутся.

– Я не знаю. Через пару недель у нас будет еще одна свадьба в Глостере, но. – Она боялась выдать свои чувства к нему.

Выражение лица Лукаса стало непроницаемым.

– Я думал о том, что будет дальше. – Он слегка сжал ее руки. – Между нами.

Руби сглотнула, и ее сердце замерло.

– Мне нужно возвращаться в Лондон, а ты продаешь Ротвелл‑Парк, так что…

Он глубоко вздохнул и отпустил ее руки.

– Кстати, о продаже.

– Ты передумал?

Он сдвинул брови и стиснул зубы:

– Нет. Сделка состоится.

Она шумно вздохнула.

– Почему тебе так важно это место? – спросил он. – Я уже говорил, что поместье тяготит меня. Я хочу как можно скорее избавиться от этого бремени.

– А я уже говорила, что это был мой единственный дом в детстве, – сказала Руби. – Только здесь я действительно почувствовала себя в безопасности. Мне неприятно думать о том, что я никогда не смогу сюда вернуться.

Он встал за письменный стол, словно хотел отгородиться от Руби.

– Я уверен, ты сможешь вернуться сюда. Джек Ливингстон превратит поместье в бутик‑отель. Ты могла бы даже получить скидки, если твоя подруга Харпер вежливо его об этом попросит. Ведь у них роман?

Руби непонимающе смотрела на него:

– Джек Ливингстон? Он покупатель?

– Да. У него сеть бутик‑отелей.

– Я знаю, кто он. – Она сглотнула. – Можно рассказать об этом Харпер или это конфиденциальная информация?

Он безразлично пожал плечами:

– Делай, что хочешь. Теперь это не имеет значения. Сегодня утром я подписал контракт в электронном виде. Кстати, мне выгодно, что Дельфина ускорила свадьбу. Я продам поместье немного раньше.

Руби, похоже, никак не могла смириться с тем, что Лукасу больше не принадлежит его фамильное поместье. И при этом она не понимала, почему он так хладнокровно и отстраненно ведет себя. Наверняка он что‑то чувствовал, покидая дом своего детства.

– И когда ты планируешь съехать? – спросила она.

– Я тоже скоро поеду в Лондон.

– Когда именно?

Выражение его лица все еще было нечитаемым, хотя он напряженно поджимал губы.

– Не волнуйся. Мы можем видеться в Лондоне. – Он потянул манжету рукава рубашки, словно она его раздражала. – Если только ты согласна продолжить наше соглашение.

Его тон встревожил Руби. Лукас говорил так же хладнокровно и отстраненно, как при обсуждении продажи дома его предков. Как долго, по его мнению, продлится их «соглашение»? И почему она позволила ему диктовать условия? Она забыла о работе, чтобы предаваться страсти с ним, зная, что их отношения обречены.

По крайней мере, он был честен в этом с самого начала. Предельно честен. Именно она лелеяла в своем воображении сказочную фантазию о том, что они будут вместе всегда. Она вела себя как глупая девочка‑подросток. Она представляла себе будущее с Лукасом Ротвеллом, в котором он безумно влюблен в нее.

Руби провела кончиком языка по пересохшим губам:

– Я не понимаю, что ты мне предлагаешь. Соглашение всегда временное.

– Так и есть, – отчеканил он. – Что еще, по‑твоему, я мог тебе предложить?

Руби поджала губы и затаила дыхание.

– После дней, проведенных вместе, я задавалась вопросом, изменилось ли что‑нибудь между нами. Изменился ли ты?

Он резко хохотнул:

– Почему я должен измениться?

– Я имела в виду твои чувства ко мне.

Наступила такая тишина, что падающая на пол булавка показалась бы рухнувшим металлическим столбом.

Лукас выругался:

– Знаешь, у меня странное ощущение дежавю. Если ты думаешь, будто что‑то изменилось между нами, значит, шампанское ударило тебе в голову. Ты знала правила, когда это начиналось. Я предупреждал тебя.

Как жестоко с его стороны напоминать Руби о ее подростковой любви! Разве он не понимает, как сильно она сожалела тогда о том, что выставила себя дурой? И она выставит себя еще большей дурой, если раскроет ему свои чувства сейчас.

– Если ты не возражаешь, я предлагаю расторгнуть наше соглашение прямо сейчас. Сегодня вечером.

– Сегодня? – удивленно спросил он. – Почему сегодня?

– Мы оба добились своих целей. Свадьба Дельфины прошла без сучка без задоринки, а ты продал Ротвелл‑Парк. Теперь мы можем расстаться без обид. Расстаться сейчас, пока мы не увлеклись друг другом по‑настоящему.

Он недоуменно нахмурился:

– Увлеклись?

– Пока не влюбились друг в друга.

Лукас сжал руками спинку стула, и костяшки его пальцев побелели. Но выражение лица было таким же пустым, как стена у него за спиной.

– Ладно. Покончим с этим сегодня. – Его голос не выражал никаких чувств.

– Спасибо, что разрешил провести здесь свадьбу. С твоей стороны очень великодушно не брать арендную плату и…

Он поднял руку, останавливая ее:

– Покончим с разговорами. – Он закрыл глаза и потер пальцами переносицу. Опустив руку, он тяжело вздохнул и посмотрел в ее сторону. – Я ненавижу прощания.

– Да, я их тоже не слишком люблю. – Она посмотрела на остатки ужина на столе. – Мне лучше убрать это, пока я.

– Оставь это.

– Но…

– Я сказал, оставь это, – категорично заявил он.

Руби отошла от стола, у нее стало тяжело на душе.

– Надеюсь, к тебе вернется зрение, Лукас.

– Спасибо.

Она задержалась у двери, желая и надеясь, что он окликнет ее и скажет, что совершил ужасную ошибку. Что он любит ее. Что он не хочет, чтобы она уходила.

Она сдержала слезы при мысли о том, что больше никогда с ним не увидится, и быстро откашлялась.

– Извини меня. Сегодня был трудный день. И по‑моему, у меня началась аллергия на цветы.

– Руби?

Она повернулась и посмотрела на него, радуясь, что он не видит слез, катящихся по ее щекам.

– Да? – почти безразлично сказала она, словно ее душа не разрывалась на тысячи частей.

Он с трудом сглотнул:

– Спасибо, что помогла мне пережить трудный период. Не знаю, что бы я делал без тебя, особенно после того, как заболела твоя бабушка.

– Не за что. Я хорошо провела время.

Уголок его рта приподнялся, но его улыбка напоминала гримасу.

– Будь осторожна, ладно?

– Ты тоже.

Снова повисла тишина, которая казалась почти осязаемой. А потом Руби повернулась и вышла, не оглядываясь. Дверь захлопнулась за ней с тихим, жутковатым стуком. Конец истории.

Истории, у которой не могло быть счастливого конца.

Лукас вздохнул и размял ноющие пальцы. Он должен быть счастлив, верно? Интрижка, которой не должно было случиться с самого начала, закончилась. И все было сделано с хладнокровной вежливостью, а не со злобой и недовольством. Почему же тогда он так злится и так разочаровывается?

У него стало тяжело на душе. Он всегда планировал расстаться с Руби. Так он поступал со всеми своими любовницами. Он никогда и никому не позволял бросить его. Он уходил первым. Этому он научился у своих родителей: человек, который уходит первым, максимально контролирует ситуацию и поэтому страдает меньше всего. А единственное, чего он избегал в жизни, так это страданий. Любовь к кому‑то дает этому человеку возможность причинить тебе боль. Он никому не позволил бы иметь такую власть над собой. И все же…

Когда Руби закрыла дверь, у него возникло ощущение, что из легких выкачали весь воздух. Он хотел продолжить с ней отношения, совсем ненадолго. Самое странное в том, что он не понимал, когда ему следует расстаться с Руби. Дата расставания была такой же расплывчатой и туманной, как его зрение.

Но вот они расстались. Сегодня вечером. В их отношениях подведена красная черта. Завтра Руби уедет из Ротвелл‑Парка, и Лукас больше никогда ее не увидит. Кстати, он не видел ее все время, пока они были вместе.

Не потому ли он так сердится? Не потому ли он ожесточился, что она так покончила с их отношениями? Он сжал кулаки, злясь на себя за то, что хочет ее и нуждается в ней.

Прежде ему никто не был нужен.

Он был человеком, который запрещал себе увлекаться и любить.

Руби столкнулась с подругами на обратном пути к себе в комнату. Меньше всего ей хотелось откровенничать о своих отношениях с Лукасом, но Харпер и Аэрин были слишком наблюдательны, чтобы не заметить ее покрасневшие глаза. Они прошли за ней в ее комнату и закрыли за собой дверь.

– Что случилось? – спросила Аэрин, хватая Руби за руку. – Ты плакала?

Руби вытерла глаза тыльной стороной ладони:

– Я рассталась с Лукасом. – Она прикусила нижнюю губу, чтобы та не дрожала.

– Ох, Руби, – вздохнула Харпер. – Может, это и к лучшему, дорогая. Нам, Золушкам, не место в мире богатых мужчин.

Аэрин протянула Руби салфетку:

– Мне так жаль. Хотела бы я чем‑нибудь помочь тебе.

Руби высморкалась:

– Я выживу. Я знала о рисках, когда сошлась с ним. Он с самого начала сказал мне, что наша интрижка временная. Но как определить временные рамки своих чувств? Разве можно взять и отключить их? – Она театрально щелкнула пальцами. – Мне кажется, я всегда любила его. – Она сдержала очередное всхлипывание и вытерла глаза. – Утром я уеду отсюда. Я больше не хочу видеться с Лукасом.

– Ты уверена, что надо так спешить? – взволнованно спросила Аэрин. – А если он передумает? Утром он может начать думать по‑другому.

Руби вздохнула и опустила плечи.

– Ничего не изменится. Он решил жить своей жизнью, ему никто не нужен. А я рассталась с ним, потому что раз он не изменится, то в конечном счете еще сильнее навредит мне.

– Мне жаль, что все так обернулось, – сказала Аэрин. – Но я думаю, лучше тебя его никто не знает.

– Я знаю только то, что он позволяет мне знать, – произнесла Руби. – Он не раскрывает мне свою душу. Я считала, если он начал рассказывать мне о своих родителях, то… Но когда дошло до выяснения отношений, он оттолкнул меня. Он отказывается любить. Я не понимаю, почему я думала, что он полюбит меня.

Харпер долго смотрела на нее:

– Ты сказала ему, что любишь его?

Руби покачала головой:

– Нет, и я безмерно этому рада. Я бы не вынесла, если бы повела себя как в шестнадцать лет. Представляете, в какую лужу я бы села?

Лицо Харпер выражало ее искреннее одобрение.

– Ты должна беречь свою гордость, подружка.

– Я должна еще кое‑что тебе сказать. – Руби начала рвать салфетку пальцами.

Харпер в ужасе уставилась на нее:

– Ты не беременна?

Харпер жутко боялась забеременеть, как это сделала ее собственная мать от мужчины, который не поддерживал ее и отказывался признавать и даже встречаться со своим ребенком, потому что уже был женат и имел семью. Харпер попала в приют в восьмилетнем возрасте после того, как ее мать покончила жизнь самоубийством. Хотя ее отец несколько раз обещал навестить ее после смерти матери, он этого не сделал. И в отличие от Руби, Харпер никогда не отправляли к родственникам или в приемную семью.

– Конечно нет, – сказала Руби. – Речь о новом владельце Ротвелл‑Парка.

Харпер сильнее округлила глаза:

– Лукас продает поместье?

– Уже продал, – произнесла Руби. – И ты ни за что не догадаешься, кто его купил.

Харпер побледнела и судорожно сглотнула:

– Джек Ливингстон?

– Ага. Он собирается переделать его в бутик‑отель.

– Ну, я могу с уверенностью сказать, что никогда больше не приеду сюда, – сказала Харпер с подчеркнутой решимостью.

– Я тоже, – произнесла Руби и печально вздохнула.

Лукас услышал, как машина Руби уехала до рассвета следующего дня. Он не спал почти всю ночь, мучаясь от сомнений. Отчасти ему хотелось пойти к ней и попросить остаться. Но потом он понимал, что поступил правильно, оттолкнув ее. Ему казалось, что он вернулся в детство и вновь пережива ет уход одного из родителей и необходимость терпеть опустошение другого.

Наблюдение за бурными эмоциями брошенного человека оставило в его душе неизгладимый след. Он решил, что никогда не будет таким, как его мать, которая висла на шее его отца, умоляя остаться и дать ей еще один шанс. И он не будет похож на своего отца, который говорил своей жене, что любит ее, а потом уходил и заводил романы с более молодыми женщинами, когда его утомляло изменчивое настроение жены.

Лукас знал, что поступил правильно как ради себя, так и ради Руби, отпустив ее. У него нет ни желания, ни возможности поддерживать долгие отношения с женщиной. Он не сказочный принц, который ускакал на закат со своей принцессой. Было бы несправедливо обещать Руби то, чего он не сможет ей дать. Лучше отпустить ее, чтобы она могла найти другого мужчину, который подарит ей свою любовь, преданность и семью.

Но…

Он будет скучать по Руби. Очень. Он будет тосковать по ней во многих отношениях: по звуку ее возни на кухне, по свежему цветочному аромату ее духов, по звону ее смеха, по прикосновению ее тела. Как же он будет скучать по сладким изгибам ее тела! Вкусу ее губ, ощущениям, поцелуям и прикосновениям.

Лукас почувствовал такую боль, что у него перехватило дыхание. Секс с Руби был самым эротичным, приятным и захватывающим опытом, который он никогда не забудет. Он запомнил каждое мгновение их близости.

Лукас радовался, что уезжает из Ротвелл‑Парка. Оставаться здесь сейчас будет слишком тяжело без Руби. Она оживила это место, осветила темные углы и добавила цвета в каждую комнату. Не тот цвет, который мог видеть, а тот, который он мог почувствовать. Она разрядила мрачную атмосферу и привнесла свежесть, похожую на летний бриз, которая развеяла спертый воздух печали Ротвелл‑Парка.

Хорошо, что он не видел, как Руби уезжает. Он наблюдал, как его родители по очереди уходят от него, и каждый раз терпел эмоциональную пытку, зная, что ему придется с этим смириться.

Но на этот раз ему придется иметь дело только с самим собой. Только с собственными эмоциями. Он так и не понял, почему так разозлился. И отчего так горько разочарован тем, что Руби расторгла их соглашение до того, как он подготовился к расставанию с ней.