Феб поднимался тогда при порывах дождливого Австра,
Фриксовы звезды искал на небе кроткий Овен,
К Деве Юпитер всходил, к ее благодатному лону,
Чтобы она от него заново плод понесла.
Свежий, как юноша, мир мужал в весеннее время,
И раскрывала свое лоно сырая земля
С тем, чтобы розы рождать и белые лилии в поле,
Чтобы кудрявой листвой своды деревьев покрыть.
Звал к объятьям Амур, Купидон подстрекал вожделенье,
Тайные факелы вновь солнечным жаром зажглись.
Этой самой порой, поспешая в неближние страны,
Я под недоброй звездой путь мой держал на восток,
В край, где суровый сармат на обширных трудится пашнях
И обитает в стенах наскоро сбитых лачуг,
Где рукавами течет, простирая широкие воды,
Висла, которой достичь с боем стремится тевтон.
Мы добрались до холма, где виден царственный замок,
Где поднимается ввысь Крока[390] надменной стеной.
Тут обложили кругом облака померкшее солнце,
20 Ветра порывы со всех вдруг зашумели сторон:
Ахеменийский Эвр[391] своротил бы ударами небо,
Если б навстречу ему Кавр[392] на конях не скакал;
Влажный Нот налету столкнулся с холодным Бореем,
Хляби разверзлись и вниз тяжким упали дождем.
Дрогнул небесный эфир, оробев от страшного грома,
Словно Юпитер прорвал трещину в небе огнем.
Тотчас смолкли в полях печальные писки пернатых —
Их заглушали, гудя, роща и гнущийся лес.
Лишь одиноко летал с недобрым карканьем ворон,
30 Видом и криком своим злые невзгоды суля:
То, взмахнувши крылом, меня в висок ударял он,
То, когтями задев, лик запрокинутый рвал.
Трижды испуганный конь припадал к земле своим телом,
Трижды, четырежды он, вкопанный словно, вставал,
Стряхивал тело мое, на хребте поникшее легком,
Вновь от города прочь быстрый свой бег обращал.
«Вышний отец, — я сказал, — если я заслужил твои стрелы,
Без промедленья сожги павшего молний огнем,
Или внезапный поток заставь умчать мое тело,
40 Чтобы в сарматских волнах стал я приманкой для рыб
Там, где и Трендул, и Ског, и Стад, и со Скандией рядом
То, чем известна она, — Коданский славный залив.
Слава, известность и честь и доблесть меня заставляют
С родины милой уйти в эти чужие края.
Если за это, отец, заслужил я небесные стрелы, —
Будь по воле твоей: брось мою тень за Коцит.
Если же сердцем ты был, сверкая, ко мне благосклонен, —
Ознаменован тобой, счастлив да будет мой путь!»
«Счастлив да будет мой путь», — повторил я, но ярое пламя
50 Отблеском многих огней мне ударяет в глаза.
Тут распростерлось без чувств надолго бессильное тело,
И в побелевшем лице краски не стало совсем.
Названный день для певца, вероятно, стал бы последним,
Если бы Феб, как всегда, помощь не подал ему.
«Феб, покровитель певцов! — явилась такая молитва, —
Милостив будь, облегчи горькую участь певца!
Я же, по воле твоей придя в восточные земли,
Петь и на лире играть буду во славу твою».
Вняв, снизошел он, обвив виски священные лавром,
60 Трижды, четырежды мне светлой кивнул головой.
«Встань! Да получат, — сказал, — твои члены прежнюю бодрость:
Родину ты с четырех должен прославить сторон —
Там, где с востока ее ограждает полная Висла,
Где охраняет рубеж с юга великий Дунай,
Там, где на западе Рейн ее зовется границей,
Там, где на севере к ней коданский род прилежит.
Всю серединную часть Германии в этих пределах
Фебовой песнею ты миру всему воспоешь.
Но не минуют тебя, о Цельтис, различные беды
70 На круговом твоем десятилетнем пути:
Лишь за большие труды приходит большая известность,
Где проливается пот — слава летит ему вслед!»
Молвил и сразу исчез, рассекая крыльями воздух;
С ним улетела толпа спутниц его Аонид.
Столько в пути пережив, въезжаю я с трепетом в город,
Пленником вскоре твоих став, Хазилина, очей.
Сердце омрачено каким-то плотным туманом,
Разум ослеп и собрать силы свои не спешит.
Только тобою одной, заключенною в сердце, он занят,
80 Ты в своей красоте вечно стоишь предо мной.
Как по тенистым лесам напрягают пернатые горло,
Если согреты они солнца весенним огнем,
Быстрым трепетом крыл встречают жданную радость,
И голоса голосам отклик в ответ подают, —
Так мои песни тебя призывают пламенной лирой,
Чтобы в объятьях твоих, милая, счастье найти.
Брось, беспощадная, взгляд, как весь я высох от страсти,
Как от огня твоего кости ослабли, взгляни!
Знай, что скоро мой дух изнуренные члены покинет,
90 Скоро причиной моей смерти тебя назовет.
Землю уже освещал однажды искоса Цинтий,
Полной сестрица его стала в двенадцатый раз,
С той поры, как лишь ты, жестокая, мною владеешь,
Нежное сердце мое муча жестоким огнем.
Феб ли взирает с небес или тянется темное время,
В этих страстях для меня меры и отдыха нет, —
Нить ли выпряли мне роковые сестры такую,
Что заставляет меня гибели ждать от любви,
Или же сердце мое всегда Эротовой мукой
100 Будет жестоко страдать в силу решения звезд.