Господь! беда мне с ней, с прелестницей моей —

всех дам она затмила!

Не знаю что со мной. Томлюсь по ней одной.

Что в ней? Какая сила?

Сокройся, женский рой! Пленен я только той,

что душу мне пронзила.

Она ко мне глуха, — и что ей стон стиха

и все мои моленья!

Живу во тьме времен, безвинно осужден

на вечные мученья.

Плутовка жестока: ведь ей моя тоска —

источник наслажденья!

О, разум мой хмельной с душой моей больной!

Вы ей служили тщетно.

От той, что, вас презрев, сулит вам только гнев,

уйдите незаметно!

И хватит слезы лить! Жестокую хвалить —

и пагубно, и вредно.

Увы! Пройдут года — увянет красота,

что столь неизъяснима.

Подумай, ведь она и девам тем дана,

что вновь проходят мимо!

А вдруг любовь не в той, капризной и крутой,

что ранит нестерпимо?

О муках говорю и Юлию корю,

гонимый дамой оной.

И вдруг из мглы времен явился Купидон,

сам, собственной персоной.

И мне, рабу страстей, сказал насмешник сей,

с улыбкой благосклонной:

»Ты пробуешь, гляжу, из сердца госпожу

изгнать, чтоб жить беспечно.

Но ты не властен тут. Оставь напрасный труд,

не пробуй бесконечно.

Ее весенним днем на сердце на твоем

я вырезал навечно.

Нет, образ не изгнать! Болит любви печать,

и стала боль безмерной.

Ты мукам обречен, пока царица жен

не станет милосердной.

Вот мой тебе совет: чтоб здесь достичь побед,

ты сделай страсть усердной!»

«Пресветлый Купидон! Мой пыл тобой зажжен.

Но что ей душу тронет?»

Он рек: «До смерти впредь изволь о нимфе петь! —

пусть сердце сладко стонет;

Клянусь, твоя мечта однажды скажет “Да!”,

хотя сейчас и гонит».

Ах, Юлия! Она к страдальцу холодна:

царит, не внемля стона.

Но дух мой окрылен, а разум исцелен

глаголом Купидона,

Что грянет день, когда жестокая звезда

прильнет ко мне влюбленно.