О! В дикой сей земле лишь роще да скале

свой пыл влюбленный явишь!

Ты в них опору зришь, когда огнем горишь,

но все ж Киприду славишь.

Кто знал, как я страдал, от страсти пропадал,

во всем виня себя лишь?

Ответил Некто: «Я ЛИШЬ!»

Да кто ж ты, Ялиш? Ой! Неужто дух лесной —

а я ему помеха?

Потряс ли залпом бор искатель лисьих нор

и заячьего меха?

Быть может, конь заржал, на коем проезжал

какой-то неумеха?

Сказало Эхо: «ЭХО!»

О! Эхо, я в огне! — Ведь Юлия ко мне

прелестная сурова:

Твердыня! Лед! Гранит! — Скажи, какой магнит

ее притянет снова?

Чего я жажду сам, по скалам и лесам

скитаясь бестолково?

А Эхо мне: «АЛЬКОВА!»

Алькова, да! Постой, но как же имя той,

что мне обетованна?

Она тоску смирит, блаженство подарит

обильно, невозбранно!

Как имя, подскажи, грядущей госпожи,

что сердцу столь желанна?

И Эхо шепчет: «АННА!»

А надо ль мне, ответь, сей нимфе славу петь —

угодна ль ей услада?

Ужель от Анны сей — от Юлии моей! —

и ласки ждать, и лада?!

Годами без наград я вновь служить бы рад, —

да мне она не рада.

Тут Эхо в крик: «НЕ НАДО!»

А вдруг накажет Бог жену, чей нрав жесток, —

и боль мою умножит?!

Как может в ней царить и в персях гнезда вить

злой дух, что ближних гложет?

Она ведь не щадит, а раны бередит:

задразнит, не поможет!

Вздыхает Эхо: «МОЖЕТ!»

О! Я в горнило мук низвергнут. Милый друг

откажет, как отрубит.

Не взять твердыни злой! Я прогнан с глаз долой,

и счастье не наступит!

Пожар во мне зажгла, на гибель обрекла —

и больше не полюбит.

Тут Эхо — в плач: «ПОГУБИТ!»

Любовь сжигает кровь, любовь сжимает вновь:

пожар подобен змею!

Но Юлия нежна. Ее ли здесь вина?

Я вот что разумею:

Я брошен в ад сплошной не ею — ведьмой злой,

разлучницей моею!

Но Эхо твердо: «ЕЮ!»

Как жарко я горел! И все же мой удел —

изгнанье, отчужденье.

Для сердца зной жесток — иссохнет, как цветок,

как бедное растенье.

Но что мне жизнь продлит и раны исцелит,

подарит вдохновенье?

И Эхо мне: «ЗАБВЕНЬЕ!»

Но как забыть любовь? Ведь сердце вновь и вновь

пылает — все сильнее! —

И в памяти хранит рассвет ее ланит,

что алых роз нежнее.

О, знало б, Эхо, ты, что нету красоты

желаннее, милее!

Тут Эхо вдруг: «СМЕЛЕЕ!»

Нет, я бы не посмел нарушить сей предел —

и смелым есть преграда!

Уж лучше нож и яд мне сердце исцелят —

забуду муки ада!

Она не рада мне, — и с ней наедине

не ждет меня награда.

Хохочет Эхо: «РАДА!»

Не верю в это я, по милости ея,

истерзан и недужен.

С другими так мила, свободна, весела —

а я при ней сконфужен.

Я гибну, но пою! Сжигаю жизнь свою —

но пламень мой не нужен!

Грохочет Эхо: «НУЖЕН!»

О, если б нужен был! Я б сердце утолил,

что грустно Бога молит!

Но взор ее сердит, как будто мне твердит:

«Кто здесь глаза мозолит?!»

Бог не позволит ей прильнуть к груди моей:

Себя да не позорит!

Но Эхо мнит: «ПОЗВОЛИТ!»

О, дал бы это Бог! — Я вечно петь бы мог,

что Он и благ, и славен,

Что Юлия — она в страдальца влюблена,

и рай для милых равен! —

Что я в скорбях не прав: ее веселый нрав —

дитя небесных храмин.

Глаголет Эхо: «AMEN!»

Блаженно грезил я, что Юлия моя

мне вторит ради смеха.

Вот что стряслось со мной: на просеке лесной

запел я — вот потеха!

Я строфы распевал, вопросы задавал —

и отвечало Эхо!