Потешник-соловей, под пологом ветвей

свои поешь ты песни.

А я, к веселью глух, стихи слагаю вслух,

душе твержу: «Воскресни!»

Все, чем я прежде был, для Юлии забыл,

для той, что всех прелестней.

Ты свежестью ночной омыт, певец лесной,

а я омыт слезами!

Душою не криви — в них не зажечь любви,

как в сказочном бальзаме.

Моленья прочь гоня, она сверлит меня

холодными глазами.

В прохладе и тени твои проходят дни

у гротов родниковых,

А мне и зимним днем не совладать с огнем

раздоров пустяковых.

Над вешнею листвой полет свободен твой,

а я томлюсь в оковах.

Для девичьих очей ты в тишине ночей

поешь, Орфей весенний,

Покуда, скован тьмой, крадется голос мой,

как из могильной сени.

Страданья ковш испит — мой стих едва хрипит

от новых опасений.

С погожим ветерком ты издавна знаком,

жилец ночного сада,

А я горю в огне, и недоступна мне

желанная прохлада.

В страдальческом чаду от Юлии не жду

я ласкового взгляда.

Ты невредим — я хвор: подписан приговор

красавицею злою!

Не знаешь ты обид, а я насквозь пробит

Амуровой стрелою.

Ты весел — я уныл, мой дух давно изныл

под горькой кабалою.

Порхая по кустам, ты беззаботен там,

где мною правит злоба.

Различий нам не счесть, и все же сходство есть:

с тобой певцы мы оба!

Одна и та же страсть нам не дает пропасть

с рождения до гроба.

Так, жизнь кляня свою, внимал я соловью

в раздумьях о любимой,

О Юлии моей, навеки верен ей

душой неколебимой,

Душой, что в жарких снах сгорает в пламенах

любви неистребимой.