Одна больная с удовольствием рассказывала про соседку по дому. Как та бегала и возвещала всем про её болезнь и скорую смерть. А по итогам на этих выходных ехала та добрая соседка в электричке, и ей на голову сорвался плафон. Не убило, но шарахнуло здорово. А сама больная была поглощена сбором приданного для своих сыновей. В магазинах становилось окончательно пусто и она в близлежащем купила по случаю пару одеял. Мы спрашивали: «Зачем? Ведь приданное должна приносить невеста». Она ответила: «А вдруг нам девочка без приданного попадётся. Нет, я им всё приготовлю». Я вспомнила, что у Серёги тоже было «приданное»: большое темно-синее атласное покрывало с вышитыми в середине в китайском стиле аистами. Когда он ещё курсантом был дома в Ровеньках на каникулах, то оно очень ему понравилось. Его мама купила ему это покрывало и припасла, потом выдала мне после свадьбы со смехом: «Так что наш Серёга с приданным».

Отношение к больным в семьях было диаметральным. Наверно потому что в этом случае среднего отношения быть не может. От некоторых мужья сбегали вот в первый же день. Она еще до больничной палаты не дошла из приёмного отделения, а ей уже последнее «прости» забыли сказать. А с другими возились и годами на руках тягали рыгать в туалет после химии. Некоторые в этой больнице фактически были прописаны с детства. Переходили из детского отделения во взрослое.

Химиотерапия очень негативно сказывается на формулу крови, красные тельца стремительно падают, поэтому у больных постоянно берут кровь из пальца на анализ. И помню как от одной больной из нашей палаты её лечащий врач пряталась, потому что боялась говорить о её последних результатах анализов крови.

И врезался в память устраиваемый заведующей отделением Химио- терапии шмон по тумбочкам. Искали порченые продукты или что-то в этом роде. У меня, естественно, были только грязные вещи. Наша зав. отделением на мой инвентарь только вздохнула и махнула рукой. Это была пожилая немка и вскоре она уехала из страны. Я слышала что она была поклонницей экстремального лечения: проколоть всё по максимуму и кто выжил – тот выжил. "И печень собакам выкинуть"– добавляли больные.

Все больные пытались заниматься самолечением. Они проращивали овес, проводили эксперименты с мумиё. Обычно хобби было одно на всю палату. У меня не было ни какого хобби. Мне хватало кино и мужа. Один пожилой больной сказал: "Как все эти процедуры проведешь – так не будешь знать от чего вылечился."

Врач, которая приняла меня с первичным направлением, и направила в стационар больницы, была легендарная. Раньше она работала в отделении и всем больным говорила ужасные вещи прямым текстом. Некоторые от её реплик падали в обморок. Например: "Да, у вас рак". Наш профессор отправил её от себя подальше в поликлинику на прием, где я и узнала в первую же минуту что: "Лечить будут год. А что вы хотите!?" Но это оказалось абсолютно чистой правдой. Просто такой человек американского образа мыслей. У нас же за день до смерти говорят что голос со временем восстановится.

Пока я лежала в этой больнице мой перенервничавший Серёга привык к положению вещей и вернулся к привычному образу жизни. Да и обстановка казарменного уюта располагала. Я приезжала домой, и соседи рассказывали интереснейшие истории. Например, что он стоя под балконом у своего командира полночи орал ему маты и ругательства. А тот лишь просил его пойти поспать. Поспав, Серега ходил очень извиняться.

Как-то Серёга куда-то затерялся, а у нас были планы. Я позвонила к нему в часть и мне ответили, что он уехал: "У него с женой что-то случилось". Просто классика. Я им ничего не сказала.

Однажды в Балашихе мы пошли смотреть сто-первый фильм, но этот был с лекцией перед началом. И моя мать пошла с нами. Вышла лекторша и стала читать свою непрошеную лекцию, и вот трезвый Серёга так от лекторши напрягся, что стал ей отвечать из зала: "Давай, хватит. Уже всё понятно! Начинайте кино". Лекторша что-то ему отвечала. Зал поразвлекся. Моя мать потом говорила: "Серёже кино и с лекцией обязательно".

Дома после химио- терапий мне было тоже "весело". Однажды Серега пришел весь в кабачковой икре, доказывал фразой: "понюхай если не веришь" что это именно икра. Из его рассказа следовало, что сплоченным офицерским коллективом они расслаблялись за столом и заедали, чем Бог из солдатской столовой послал: нагребли несколько банок этой самой икры. Я почему-то уверена, что больше у них из закуси ничего на том столе и не было. И когда диспут перешел в активную фазу, то на него с начмедом Тимой другая сторона, а там было четверо, перевернули стол. На следующий день я как раз собирала свои шмотки в химчистку и он унижено просил взять и этот дорогой ему тулуп. Я прихватила, хоть и без желания, потому что каждый раз, когда я притаскивала его бушлат в химчистку, то на меня странно смотрели. Плюс тащить тяжело. Почему он сам его не сдавал мне было не понятно.

В целом каюсь: мне в больнице было замечательно, по сравнению с другими моими альтернативами на земле, там можно было находиться. В палате всегда кто-то про что-то рассказывал, или можно просто смотреть в потолок и это не считается зазорным. Простор палат в которых мне довелось лежать практически сопоставим с простором бескрайних полей России. Это минимум шесть в хирургии, куда я попала для начала, и максимум шестнадцать коек в Химиотерапии.

То что я в эту больницу попала в свои двадцать шесть лет было первым звонком с неба. Чтобы мне наконец понять, что я принадлежу все же лично себе, а не окружающим. Что это время, время жизни – оно мое, и часы очень быстро тикают, и могут лично для меня абсолютно в любой момент остановиться. Что мне никто не поможет настолько, насколько я сама себе и только связь с небом имеет реальную цену. Есть то, что ценно для души и есть все остальное, то есть это две большие разницы.

В итоге лежала я в этой больнице непрерывно что-то около двух с половиной месяцев, а потом через каждые две недели ложилась на неделю на "химию" сопровождающуюся преднизолоном по схеме до четырнадцати таблеток в день, и так раз семь. Коробок от этого лекарства я узнаю из тысячи.

Дат и сроков не помню, но в 1991 году в апреле я там точно еще лежала, потому что мне продляли группу инвалидности по последствиям лечения. Я точно помню, что пенсию мне платили до апреля 1992 года. Перед окончательным отъездом из Подмосковья я получила от лечащего врача выписку в опечатанном конверте со строгим условием: приеду домой, стану на учет и передам конверт как есть запечатанным. Я почти так и сделала. Только в больницу не пошла, конверт действительно не стала распечатывать и стала потихоньку отходить от последствий лечения. Конверт распечатала лет через десять – не раньше.

В мае 1992 я устроилась работать в УВД Луганской области в бухгалтерию на участок работы "денежное содержание сотрудников". Для этого надо было пройти медкомиссию и заполнить анкеты. Поскольку лечилась я в Подмосковье, про этого в Луганске ни где написано не было. И пенсию мне оформляли в 1990 в Подмосковье, я тогда работала в Ступинском Сбербанке экономистом. В общем, я при прохождении луганской медкомиссии эту небольшую деталь со своим здоровьем опустила, тем более что никогда из Луганска не выписывалась – прописаться-то было не куда.

== 1991. Загорск, который стал Сергиевым Посадом ==

У военных в стране начался полный обвал. Выводили войска из ГДР, забирали из Средней Азии, Грузии, да отовсюду. И всем этим офицерам было непонятно что делать дальше, ведь многим до пенсии оставалось всего ничего. И они были счастливы получить возможность дослужить в Московском военном округе, это вообще уже было лучшим, что с ними могло в той ситуации произойти.

К нам из Баку перевелся начальником штаба пред-пенсионный офицер, привнесший интересные новые для нас обороты ругательств. Например, обозначая лень сотрудников: "У вас во рту мухи е*ся, а вам "кыш" сказать лень". О своей судьбе мальчика из русской глубинки он говорил: "У меня был выбор умереть с голоду или остаться служить в армии. Я выбрал второе". Ему с семьей выдали аж две комнаты в общаге, куда он и выгрузил вещи из трехкомнатной бакинской квартиры. Интересно, что с женой они жили в разных комнатах. Будем считать, что это пережиток длительного пребывания в исламской культурной зоне: женская и мужская половины. Нельзя же подумать, что они вусмерть друг другу надоели.

В гостинице армейские снимали весь этаж, платило естественно Министерство Обороны. Было довольно весело. По вечерам мы в холле играли в карты, а дети весело бегали вокруг.

Помню, подбегает пятилетний сын к командиру соседней роты и весело спрашивает: "Папа, скажи, что для тебя самое важное на свете?" Папа начинает что-то про него, братика и маму, а малыш задорно кричит: "Нет, папа, водка! Мама говорит, что водка для тебя важнее!". И скачет дальше. Мы очень посмеялись, он косился на жену, а она спокойно продолжала смотреть в карты.

Что ему на жену коситься? Она же не солдат- срочник, может и прибить пока пьяный лежать будешь. Потом в ответ на вопрос: будут ли они служить дальше или тоже планирует уволятся, он вспоминал, что до армии работал автослесарем и сидел весь чумазый в ремонтной яме. И не очень хочет он обратно в эту яму, а делать больше особо ничего не умеет.

Серёга на последних месяцах нашего пребывания в армии вошел в полный штопор. Его несколько раз избили местные. Однажды я приехала из Луганска и остановилась в Москве на ночь у друзей – помните мою тезку с большим букетом в онкологии –вот у неё, а Серёга должен был за мной заехать и забрать в Загорск. Но он почему -то не заехал.

На следующий день в дверь позвонили, мы открыли и на пороге стоял незнакомый монгол. По голосу это был Серёга. Просто черный и синий. У меня началась истерика, наверное первая в жизни дикая истерика. Меня просто откачивали, пытаясь внушить что я своим видом пугаю их детей.

После этого случая, когда его отдубасили ещё один или два раза, у меня уже не было никакой истерики. Я это уже прошла. У местных парней в Загорске начался типа вид спорта отловить офицера и отоварить по полной. Вот за год до этого я такого даже не слышала. Так что, кроме Серёги, по очереди отлупасили и почти всех остальных. Из наших, перебравшихся из Ступино избили и врача -Тимку, и пропагандиста, ещё кого-то.

Вообще, последние полгода перед увольнением можно назвать окончательно съехавшем с рельс периодом. После повторного перевода в Загорск, впервые я приехала туда сама. Серёга даже пропустил мою телеграмму, очевидно уже разучился читать. И обнаружила его за запертой дверью, за которой угадывался дикий гужбан. Я начала стучаться, гужбан затаился, дверь мне не открыли. Голос Серёги: "Кто там?" – мне не обрадовался. И начались манёвры

Я барабанила – он не открывал. Из соседней комнаты вышла дама лет под пятьдесят и возмущалась, что я тут тарабаню к людям. Я села на стол в коридоре и задумалась: «Должна ли я дико оскорбиться, обидеться на ЭТО и уйти?». Но не было во мне этого чувства. Во первых, мне через несколько дней надо ехать на медицинский контроль в Балашиху. А так же я абсолютно не ревновала: не кого и не к кому.

У меня были свои планы: встретиться с подругами из бухгалтерии автобазы, погулять по Троице – Сергиевской Лавре. Почему я должна это всё отдать на службу другой схеме, эмоций по которой у меня вот абсолютно нет?

Мне было глубоко по*й на происходящее за дверью, но я ему этого не сказала, просто любовалась на ситуацию. Даже не знаю каким образом (эпоха до телефонов) он вызвал кого-то кто увел меня подальше чтоб я не видела кто и в каком состоянии выгребался из этой комнаты. Кажется, мне надо было выйти на улицу и стать так, чтоб он меня видел в окно.

Со слов Серёги, гужбан в его комнате организовал командир батальона, тот самый под окнами которого Серёга в Ступино упражнялся в ночном оре пока я лежала в больнице. Тот, очевидно, радовался обрушившейся свободе: его жена в Ступино заведовала магазином, хорошо зарабатывала и он дома "ходил по струнке", очень любил, уважал и боялся свою жену. А тут – "окно возможностей".

Второй иллюстрацией Серёгина состояния были его штаны: на ширинке отсутствовали ВСЕ пуговицы. Я ему что-то сказала и про это, он ответил что пришьет. Вечером пришел со службы уже с пуговицами, но лицо так быстро не исправишь – он был просто замогильно- серый, и это в двадцать семь лет.

Когда Сергей допоздна не возвращался, то было ясно что ввалится страшный и дико пьяный, слегка пьян он был постоянно. Даже если бы он не пил в какие -то первые полдня, то принятая с вечера дурь так просто не испарилась бы.

Однажды стою на балконе этой полугостиницы и жду его. Подъехал УАЗ, из него вышли два солдата и выволокли тело. Тело брыкалось и они его по дороге ожидаемо раза три уронили об асфальт. В полуночной тишине гулко грохотало от того как его голова стучала об асфальт. Притащили тело в комнату и бросили. Конечно опять всё было в крови. Я не думаю, что солдатам так уж было его жаль, чтоб ни дай бог не уронить. Вы же понимаете как они могли к нему относиться.

Мне всё так надоело, я думала только о том, какую надо иметь голову, чтоб выдерживать это стучание об асфальт. Если бы я так треснулась, то погибла бы на месте. А он вставал назавтра и шел в казарму к подъему – служить дальше.

Я ему рассказывала о том, что это в конце концов крайне опасно. Он всегда отвечал: "Ну подумаешь, и умру я!" Я же, хорошо насмотревшись в Балашихе, объясняла что в подавляющем большинстве случаев никто так сразу не умирает, а для начала долго и тяжко болеет. Забегая вперед скажу, что лично он полностью испил то, к чему стремился, и свои шесть лет "под себя" отлежал, но уже совершенно вдали от меня.

Однажды он устроил истерику и почикал себя перочинным ножиком: "прошёлся" по своим рукам, но не глубоко. И сначала эти раны не проступили, а были только белые полоски. То есть он «чикал», но пугающей крови не видел, а вот потом из них всех сразу и полилось. И на болотистом климате начало неделями гнить. Тут приехала моя мать на пару дней в очередную командировку – она на заводе в эти годы «собрала» все мыслимые командировки на Москву – их завод прямо подчинялся союзному Главку. И храбрый Серёга всё у нее спрашивал: "А это заживет?", но обстоятельства полученной травмы не оглашал. Мама, начавшая постепенно осознавать с кем имеет дело, сказала: «Нет. Так и будешь ходить».