По соседству с нами в гостинице в двух комнатах жил полковник, приехавший из Казахстана, с той самой женой, что возмущалась на мой стук, когда я ломилась в собственную дверь. Он ждал жилье, его жена преподавала вязание и вышивание в кружке при Доме Офицеров, а сын как раз окончил школу и собирался по вызову поехать в США к родной сестре.

Эта сестра была очень активная девушка. Она окончила Плехановскую академию по специальности: «ветврач», получила распределение в глухой совхоз. И провела там буквально месяца три. Ей выдали открепление и послали в университет письмо с просьбой таких специалистов больше не присылать. Ещё она снялась в эпизодах в художественном фильме Константина Райкина "Лисистрат", где надо было голыми (обнаженными) бегать. Это окончательно помогло ей раскрепоститься. И занятие это ей значительно больше понравилось, чем больные коровы в далекой деревне. И она с подругами укатила в США, прихватив документы по квалификации "массажист". Сейчас же оформлял документы к ней на выезд уже младший – восемнадцатилетний сын полковника.

А папа ждал жилье, и ему предложили квартиру в очень техногенном месте, но он отказался. Я удивилась, что они предпочли дальше жить в гостинице. Мне казалось что существует опасность остаться тут на всегда и не получить вовсе ничего. Но жена полковника объяснила, что если бы они согласились, то потом никто не стал бы давать им другое жилье и они бы так и остались жить в полном окружении той помойки.

С этой полковницей я нормально подружилась на правах младшей подруги. По её трафарету и под её чутким руководством вышила себе на футболке разноцветную бабочку в первый и последний раз в жизни. Ещё она научила меня делать переплет на книги. И Серёга мне для этого занятия принес, сделанный по предоставленному образцу маленький станочек. Я упражнялась на появившихся в продаже детективах Агаты Кристи в мягких обложках. Полковница подарила мне самодельную «синьку» – копию старинной на "ять" книги о рукоделиях всех видов.

Это была рослая как гренадер женщина с щуплым и очень моложавым мужем. Как пара они не смотрелись, но спокойно ладили, а дети у них оба красавчики. И была огромная гора фоток о службе в Казахстане: кони, ишаки. Их дочь так среди этого и выросла, умела ездить верхом, хорошо училась и легко поступила в московскую академию. Она реально любила животных, но сидеть в коровниках глухих деревень явно было «не её». Она могла бы быть врачом маленькой городской вет.клиники «Айболит», лечить Барсиков и Кноп, но разминулась с созданием этих клиник буквально на несколько лет.

Кстати, о вопросах питания. Ещё со времен Ступино в Подмосковье ввели продажу продуктов по талонам.

На эти талоны можно было купить каких-то серых макарон, ну и всё остальное примерно такого же цвета и качества. Как говорится: "Ушла большая вода из джунглей". А военным начали выдавать продовольственные пайки. Нам в гостинице этот продпаек приходилось загружать в холодильник на общей кухне. Да, там были общие кухни, хоть это и числилось гостиницей. В пайках запомнилась гора свежемороженого минтая. В целом паек был продуманный, не лишний и съедался. И его хватало на двоих.

Моя мать из всей горы минтая сделала нам "консервное блюдо": стушила, переложив слоями с луком и томатом. Серёге очень понравилось. Она порекомендовала этот рецепт и соседке –полковнице, коптящей кухню горой жарящегося на нескольких сковородках минтая. Но та отвергла: «У меня нет времени возиться». Что было удивительно, так как жарить каждую рыбёшку всё же дольше, чем сложить всё в одну кастрюлю и поставить на медленный огонь. Иногда стоить остановиться просто чтоб подумать.

В магазинах без талонов продавалась только перловка. В её приготовлении мною было достигнуто вкусовое совершенство, с тушёнкой получался плов.

Я попробовала немного работать на том же самом моём старом рабочем месте. Оно очередной раз освободилось по обычной причине – декрет. Сделала две зарплаты и закруглилась. Работу выполнять было легко, но просиживать по восемь часов почему-то стало невыносимо, очевидно из-за химио – терапии, "чемоданного настроения" и нервной измотанности. Зато нашла хищения через приписку дубликатов путевых листов. Сказался опыт работы, накопленный в Ступинском последконтроле.

Мне с моим «чемоданным» настроением припало ещё и посмотреть из окна Подмосковной войсковой части и на Августовский путч 1991 года, с их глашатаем – Геннадием Янаевым с трясущимися руками.

Наш главный инженер автобазы, тот что соседствовал с нами, когда мы жили в прошлый раз в общаге "Пентагоне", сразу переобул туфли на сапоги, брюки навыпуск на галифе, и стал ходить по автобазе в портупее, заметно повеселев. Остальные что-то радостей не проявляли. Женщины из бухгалтерии, глядя в окно на вышагивающего по площади автопарка "героя" обстебали его как могли.

Все ждали какие будут команды. Но никаких команд не поступило.

Я позвонила в Луганск своей подружке Лене узнать как там дела, и она накричала: "Вы что там все с ума посходили?". То есть с её стороны полезных комментариев не поступило, а ведь она была дочь главного бухгалтера Обкома партии и канал слухов у неё был прекрасный.

Вся страна выучила ранее не известное широким слоям название курорта "Форос", и посмотрела, какой Ельцин могучий и какой Горбачев в потерях. Один особо нервный путчист застрелился вместе с женой. Менее впечатлительные через год уже подстригали саженцы у себя на дачах. Согласитесь, любопытный симбиоз высокой драмы и фарса.

У нас появился новенький молодой непьющий офицер. Он пытался как-то зарабатывать. У него был автомобиль наподобие скорой помощи. Все остальные молодые офицеры его презирали и ненавидели. В их кругу ментально считалось нормальным украсть машину песка и продать, но деньги надо совместно пропить, а если не на пропой, а какое-то скопидомство, то спокойно могли заложить. Вот такой был этикет в их братстве.

Эра деловых пацанов в армии ещё явно не наступила. При этом к тому имелись абсолютно все возможности. Мы находились в ближнем Подмосковье, доступ к стройматериалам – неограниченный, как и вся мыслимая строительная техника. Можно было купить в складчину домик – развалину, свезти туда шаровых стройматериалов, превратить во что-то более ценное и перепродать. Но этим никто не занимался.

Однажды я разговаривала со своей бывшей соседкой по общаге – главным бухгалтером Масленкиной и пожаловалась на странные трудности службы Серёги, не понимая его сложностей. Она мне точно так и ответила о своём муже, что по сравнению с «успехами» наших мужиков – уж точно бы смогла служить лучше.

Но московскому генералитету наши орлы строили дачи тихо и по субординации безропотно. Наша Автобаза транспортной механизации при стройбате являлась так сказать оплотом строительства. Даже один взвод был почему -то не водители, а строители, наверное, чтоб лишний раз не задействовать в деятельности "посторонних". И техника – уже не все только самосвалы, а и бульдозеры, краны, панелевозы. Нескольких солдат мы вообще не видели, они постоянно находились на чьей-то даче. Один автомобиль-кран случайно утонул, попав на тех дачах в болото. Мы радовались что хоть солдат не утонул.

Примерно с середины 1991 года обстановка в армии стала ближе к невыносимой. Мой муж говорил, что по вечерам стал бояться заходить в казармы – там витал какой-то новый нездоровый дух. Первыми «ушли» чеченцы. Однажды утром ни одного чеченца в нашей и соседних казармах не было, к ним пришли какие-то люди, дали билеты и гражданскую одежду и сказали. что если кто не придет на поезд, то убьют.

До этого солдаты убегали по одному, их разыскивали, за ними посылали по месту жительства, а теперь ушло всё землячество и не из одной казармы, а из всего расположения.

По инструкции положено было за сбежавшими посылать по месту жительства офицера, сообщать в местный военкомат и всё такое. А тут даже и никого не послали. Незадолго до этого сбежал армянин и за ним послали нашего пропагандиста. Тот прилетел в Ереван, и ему уже по дороге из аэропорта в такси дали по голове и ограбили. Но потом он очухался, и даже привез какие-то документы, что солдат будет продолжать службу в Армении.

Ещё раньше сбежал один украинец, за ним послали моего Серёгу и он привез справку из Херсона, что солдат дальнейшую службу будет проходить на Украине по месту жительства. По Серёге было видно что встретили его вполне хлебосольно, и стрессов точно не было.

Прибалтов в армии к этому времени уже не было. Последние прибалтийцы у нас уволились весной 1988. А осенью 1988 моего мужа посылали в Наманган за узбекским пополнением. Он очень нервничал и боялся. Но приехал вполне счастливый, с гостинцами и рассказал как там дико жарко и по всем чайханам курят наркоту. Я спросила насчет его ощущений, но он сказал,что категорически не приемлет наркотики. Вот образец стойкости. Интересно, кто и как ему внушил ужас к наркотикам, и почему это не распространялось на технический спирт и чачу в резиновых грелках?

История нашего пребывания в войсках закончилась аккурат в декабре 1991 года. При чем двумя дорогами одновременно. В связи с отменой Советского Союза пришла телеграмма, что все замполиты по желанию могут перевестись на другую должность – кадровиками, но мой муж был технарем. И одновременно, всего за год, его рапорт на перевод дошел от подачи до министерского приказа «уволить из Министерства Обороны СССР по переводу в МВД СССР». Правда страны уже не стало, разминулись буквально на пару недель.

Когда Серёге объявили этот приказ, который опять сопровождала/ курировала звонками моя мама, а он смог теперь «заваляться» на уровне Управления на Окружной, уже будучи подписанным министром, то придя домой в несколько угнетенном состоянии Серёга сказал мне: "Всё. Теперь ты будешь моя рота". Чувство юмора он всё же не успел пропить. Но у него всё ещё было впереди.

Интересно заметить, что молодые замполиты практически все захотели уволиться, кроме нашего пропагандиста. Но объявленных условий остаться на службе было два: рапорт на перевод кадровиком и чтоб остальные офицеры на общем собрании его поддержали. А пропагандиста недолюбливали сильно и завалили.

Я после этого уехала сразу же, а Серёга через пару недель, так как надо было сдать дела и передать роту. Поэтому новый 1992 мы встречали раздельно. Но он мне в районе двеннадцати ночи позвонил и «висел» на телефоне в переговорном пункте, где надо было кидать пятнадцатикопеечные монеты больше часа. Он и плакал, и рассказывал о своих глубоких чувствах, и о светлом будущем. Очевидно, что путней компании на Новый год у него в Загорске не нашлось, а может, с учетом армейской традиции, начинать все праздновать крайне заблаговременно, то уже никакая компания к его состоянию добавить ничего не могла бы.

С учетом того, что я тут же уехала в Луганск, то не знаю кто из замполитов в конечном итоге остался служить дальше кадровиками, а кто уехал. Многим было особо не куда ехать. Нас же уже ждали в Луганске и Серёгина новая работа и моя перешедшая от бабушки квартира.

=====================

В довершение могу сказать, что жена последнего Серёжиного комбата вскоре эмигрировала в Германию, а её муж должен был уволиться и подъехать к ней, но вместо этого он разбился на машине.

"Мужики как куры: двадцать метров от дома и уже ничьи" (из интернета).

== Возвращение ==

По приезду в Луганск у Серёги не было никаких обязательств перед МВД пойти служить именно туда, потому что тот запрос на перевод, по которому его из армии уволили, в ситуации распада страны уже не играл ни какой роли. Ему предложили пойти работать на фирму «Совгарт» в ремонтный цех. Это было очень знаменитое в городе автопредприятие, оно занималось перевозками по всей Европе, располагая солидным автопарком фур – длинномеров и тягачей.

Но Серёга устроил домашнюю сцену о том что ему такое невыносимо и он должен думать о своём льготном военном стаже. И его взяли вовсе не по переводу, а просто «с улицы» в милицию, сначала в уголовный розыск, а потом он очень быстро перевелся в ГАИ. И для начала очень переживал и стеснялся своей синей милицейской формы.

Рисунок его поведения от смены деятельности не изменился. Его начальник через несколько лет службы, устав переживать "за возможную ответственность за ЧП с личным составом", посадил в машину и лично отвез в нарко-диспансер на кодировку. И год Серёга не пил. Но потом, ровно через год и одну неделю – всё вернулось.

В тридцать семь лет у Серёги произошел инсульт, от которого он не оправился. Но это уже было не со мной. Потому что моя мать, оказавшись с ним на расстоянии меньше чем тысяча километров, и наобщавшись плотно с этим "замечательным парнем", сказала: «Я не понимаю как ты с ним жила! Я бы его выкинула с балкона через месяц!».

А когда уже после развода однажды Серёга пришел вечером к моим родителям, потому что у него автомобиль рядом сломался, то мой отец через запертую дверь сказал ему: « Извини, Серёжа, но я тебе не открою. Потому что ты пьян, а я стар и слаб».

А я все эти годы была терпелива и сильна.