Если среди моих знакомых выбирать главного домоседа, то без сомнения это Кара. Любой выход из дома надо было осмыслить и взвесить. Когда однажды она меня провожала на Павелецкий вокзал, то сказала: "Ты не представляешь себе что я для тебя делаю. Я так далеко не выбиралась лет шесть". А это говорит, что инфраструктура вокруг дома была налажена: хороший продуктовый, длинный магазин детской одежды, рядом детская поликлиника. Вот куда ещё надо ходить?

Однажды Кара при мне собиралась в гастроном с самого утра, но что-то её остановило, потом начался перерыв, потом… мы еле прибежали к самому закрытию.

Её любимый муж Коля работал водителем и в отличие от Кары бороздил Москву вдоль и поперек. В свободное время он таксовал то на своей машине, то на служебной – он был водителем какого-то начальники или хозяина. Однажды он попал в ДТП где ему грозило лишение прав. И пока затягивалась разборка, то он успел сделать себе вторые права "по утере", чтоб когда пришло решение о лишении, сдать в ГАИ один из экземпляров. Что говорит о том что со скоростью у него тоже всё было в порядке.

Вожделенный мною видик у Кары с Колей тоже был. И кое-какие кассеты. Но Коля всё время спешил и смотрел фильмы в основном на ускоренной перемотке, останавливая как он утверждал "на ключевых моментах". Кара объяснила какие ключевые моменты трах-тара-бах он отмечал: "Вот это все Колины ключевые моменты!"

Гаяна работала в НИИ в отделе спортивного инвентаря, и их экспериментальной звездой был в те годы единственный всемирно известный советский теннисист – Чесноков. Ему пытались всучить сработанный при помощи НИИ инвентарь. Но Чеснок (как они его называли) был согласен рекламировать всё, что угодно Родине, но только не использовать это лично.

Из пояснений успешности советской химии мне стало известно, что легче насыпать гору под специальные особенности советской смазки для лыж, чем сделать нужную смазку под уже существующие условия: гора – климат. Поэтому все советские звезды спорта очень сторонились советского инвентаря.

Гаяна как и Коля была автомобилисткой с юности. Ещё с тех пор как со словами: "Папа, я умею" надавила на газ, в результате чего к ним на кузов слетел цветок с чьего-то подоконника открытого окна на первом этаже. Теперь у неё был свой "Запорожец". И это было не для понтов, «на нем только припозориться можно» , а средство передвижения. Всё со слов самой Гаяны. И поскольку стиль вождения у неё сохранялся с первого опыта, то на праздник "8 марта" её очередной любимый преподнёс в подарок бампер.

От неё же я узнала что "замуж можно выходить хоть сто раз, если, конечно, повезёт". Ещё вдогонку к моей болезни Гаяна рассказала, что тоже имела опыт страдания: однажды у неё капитально нарвало палец, было больно даже на него смотреть. Её положили в полном соответствии с диагнозом в отделение гнойной хирургии. Вы можете себе представить в каком там виде лежат? И там же оказалась Гаяна со своим пальцем. Это было даже не смешно. Пока она там лежала, то выполняла все обязанности санитарки для несчастных соседей по палате. И от неё ко мне пришёл вывод о том, что в болезни кто бы не был с нами рядом, но внутренне мы сам-на-сам с небом.

Я осталась навсегда благодарна этой семье даже просто за то, что они были в моей судьбе.

За все время это были единственные реальные москвичи, с которыми я общалась. Хоть сплетни их московские послушала. Не какой прапорщик где ночевал, а достойные.

Главные сплетни по Москве были все про Пугачёву и её Кристинку. Что у Аллы Борисовны начался "молодёжный период" возвестил ещё с экрана Раймонд Паулс. Но ведь Кузьмин был на каких-то шесть лет младше неё. Интересные взгляды царили тогда в нашем обществе: "Ей же уже аж тридцать семь!". Единственное, что портило "женишку" имидж, это кликуха -: "ПТУшник".

Если уж говорить о её тогдашнем "молодежном" периоде, то скорее о смене музыкального стиля на при- роковый, что мне не особо нравилось. Но за то появились певицы, которые пели как ранняя Пугачева, так что каждому досталось по вкусам его. Мне очень нравилась, а кому она могла не нравиться Катя Семенова. Ну и Кристину в сплетнях не забыли – девочка подросла и переехала к Пресняковым.

И вот хочется в связи с этими слухами вспомнить великого Черчилля: "По свету ходит чудовищное количество лживых домыслов, а самое страшное, что половина из них – чистая правда." Либо я слухи не про Пугачеву не запоминала, либо их мне не рассказывали.

В конце концов материн отпуск закончился и она всё же уехала. Серёга не очень-то уехал. Я после завтрака, а кормили там вполне сносно, ходила с ним в кино. Ночевать он иногда даже оставался в больнице. Помню там кто-то умер, и Серёгу заставили помогать медсёстрам перетаскивать тело. А он до чертиков боялся трупов. Там кто-нибудь умирал примерно раз в три дня.

Я вообще не сразу разобрала что со мной и как будет дальше. Женщин из моей палаты по очереди оперировали – вырезали секции в лёгких. Пол-этажа, которые занимало наше отделение "верхний торакс" это легкие. Соседние пол-этажа выглядели по сравнению с нашими ужасно. У нас был просто заплеван туалет, а там лежали с нижним тораксом – желтые и зелёные желудочники.

Когда я поступила в отделение, то мне сразу сделали какой-то укол в вену, через неделю второй. Я понятия не имела что это. Но первый курс химиотерапии – приветствует вас.

Вообще сразу скажу, что за полтора года мне не сделали ни одного укола в ягодицу. Всё было исключительно в вену. Мне ни разу не сказали чтоб я хоть что-то купила из лекарств – всё выдавали. А про уколы – никогда не знала даже названий лекарств. Карточку в руках тоже не держала – было категорически запрещено давать больным смотреть в их карточки. Кормили тоже – не помрёшь. Возможно, я попала в последний эшелон советского бесплатного здравоохранения.

Один раз меня посылали на консультацию в МОНИКИ (Московский областной научно-исследовательский клинический институт имени М. Ф. Владимирского). Я туда съездила, но результаты врачи передавали по своим каналам. И мне больные объяснили, что в Балашихе лечат лучше, чем в МОНИКИ, потому что там типа наука и эксперименты, а тут практика – тысячи одинаковых больных, так что лечиться лучше здесь.

Что меня ещё вытянуло – это крепкое молодое здоровье. Потому что болезнь болезнью, но само лечение, весь его курс стоит хорошей болезни. Через полгода больничного мне выдали документы об инвалидности на год "с последствиями облучения и химиотерапии". И ещё через год продлили на ещё один год. После всего перенесенного, сильную одышку я получила на всю жизнь, это кажется называется пневмосклероз. А после многочисленных химеотерапий все органы своего тела я чувствовала по отдельности. Вот лежишь и чувствуешь контуры своих почек, печени, желудка. Неперевершено. И начали бить судороги по ногам от вымывания калия из организма. От этого и просыпалась, хоть и пила таблетки «Оротат калия» пачками.

Однажды, когда уже при энной химиотерапии я спросила медсестру, что она мне колет, то она ласково ответила: «Какая тебе разница?» Я ответила, что волнуюсь: вдруг лысеть начну. И тут получила ценную информацию о том, что то, от чего лысеют, мне уже давным – давно прокололи. Просто есть люди, на которых это не действует, с чем себя и поздравила с ужасом и удивлением. Больше я ни от кого не слышала, что на них это не подействовало. Это вкратце сочинение "Как я провела полтора года". Всегда читая детективы люблю после ознакомления с основными персонажами посмотреть чем кончилось, а потом уже внимательно и спокойно читать всё произведение. Мне так интересней, без нервов.

Так вот, в этом хирургическом верхне – торакальном отделении мне назначили биопсию – то есть взять кусок ткани из лимфоузла для анализа, но надо брать именно там где лимфоузел увеличен, у меня в средостении и подмышками. В моем случае предписали – из подмышки, не вскрывать же грудную клетку.

Эту процедуру проводят в операционной, а она на несколько отделений одна, и наши – два дня в неделю. На каждый день назначают три операции, а меня записали после трех операций дополнительно. Но в этот день операции были очень тяжёлые и меня не взяли – сильно устали. Потом через день та же история повторилось. И мне сказали, что в следующий раз с меня просто начнут. За это время полный первый курс химиотерапии уже мне сделали (это два укола с интервалом в неделю).

В день биопсии медсёстры мне вкололи какой-то успокоительный препарат, отвели в операционную, раздели, разложили, привязали. Тут пришли анестезиологи делать местный наркоз. Осмотрев мои записи они спросили: «С какой стороны обкалывать?» Медсестры не знали, они в углу смотрели модный журнал. Я предложила с любой стороны, моего совета врачи не послушались. Наконец пришел мой хирург –заведующий отделения, профессор, доктор наук. Он и должен был делать мне биопсию. Он начал тыкать меня в подмышки, вздохнул и сказал: "Отвязывайте, рассосалось". Медсестра, вынырнув из журнала мод, офигела. Она сказала, что работает тут пятнадцать лет и первый раз кого-то отвязывает без операции. Я вернулась в палату, где мне сказали, что я так боялась, а вот ведь быстро вернулась, но я пояснила, что мне биопсию так и не сделали.

После этого меня перевели в Радиологию и стали лечить по первичным снимкам. По ходу делали контрольные рентгены легких. В какой-то момент я сбилась со счета: сколько мне сделали рентгенов и прочих проверок лимфоузлов по всему телу. Светили, вливали, и я сама стала маленьким Чернобылем.

Нас в палате было человек десять. У всех кроме меня опухоль молочной железы. Но некоторых облучали после операции, а некоторых перед.

На мне нарисовали зеленкой кресты на спине и груди, и по ним прицельно лучили. Рисунок надо было поддерживать, чтоб «прицел» не сместился. Но эти лимфоузлы во-первых увеличившись помяли легкие, во-вторых невозможно было "лучить" только их и не попадать по легким. Так что досталось и здоровым органам.

Лечащий врач мне сказала, что если бы ей пришлось выбирать на свою душу какую-то из здешних болезней, то она бы выбрала мою. А другая сказала, что через эту больницу проходят тысячи людей и подавляющее большинство выздоравливает и навсегда забывает эти места. И что здесь место где лечат, а не умирают. Я потом очень многим знакомым в их трудных ситуациях это повторяла и успокаивала.

Я притащила свой плеер, который мы купили еще в Дуброво у Герасименко. Он у него был из магазина "Березка" куплен на чеки, заработанные в Афгане. Этот плеер тянул батарейки немыслимо. У меня очень быстро ушла целая упаковка Тошибо. Я преимущественно слушала две кассеты: "Группа крови" "Кино" и "Наутилус". "Наутилус" с его "В комнате с белым потолком" очень соответствовал моему настроению. Лечащий врач говорила, что её пугает моя глубокая задумчивость, наверное это был «аут».

В Москве на всех углах стали продавать книги индусской религии в очень красивой обложке. Они сразу кругом вот появились. Мне Серёга одну купил. Я пробовала её читать. Но я скажу то же, что и другие: в больнице не читается. Вот как бы все условия: лежишь, кормят, тишина, свет, но не читается в больнице. Там можно слушать музыку или что кто рассказывает. Поэтому, большие палаты на мой взгляд абсолютно оправданы, лежи себе и слушай.

Однажды меня приехали проведать всем скопом подружки из Загорской бухгалтерии. Им шеф выделил под это мероприятие автобус. Мне было приятно послушать их наставления. И вообще сам факт, что они приехали.

Потом меня перевели в Химеотерапию, в которой я лежала много раз по неделе с перерывом на две недели на восстановление. А последние раза два стала приезжать только на процедуры и в тот же день возвращаться домой. Не то что мне это было легко, но я не была прописана в Подмосковье и каждый раз когда я заново ложилась в больницу, то моему мужу надо было брать справки, что он военнослужащий, а я его жена, потом с ними ехать в министерство здравоохранения и получать на них визу- разрешение на лечение именно в Московской области. Мне это надоело, потому что это ну очень часто. Я сказала, что вполне смогу лечиться наездами, ведь меня не тошнило.

Вы представляете какое лошадиное здоровье я там оставила: у меня не выпали волосы и меня не тошнило от химиотерапий. Единственное – это стучали пульсы в голове от преднизолона, но его по схеме приходилось пить до 14 таблеток в день. Для сравнения: моему родственнику как-то выписали по таблетке в день, и он кричал о себе как о самом больном в мире человеке.

От Химеотерапии остались в воспоминаниях перебинтованные до локтя руки из-за «погоревших» вен и дикая вонь в коридорах: смесь запаха помоев после ужина, выносимых почему-то только по утрам, медикаментов, рвоты, сортира и просто мусора.

Теперь, через десятилетия, захожу в больницу, и содрогаюсь от напоминаний этого запаха. Могу сказать что эта вонь на надорванный организм действовала так: просто в палате набирался воздух и надо не дыша проскочить до выхода с этажа чтоб не стошнило.

В Химеотерапии умирающих было резко меньше и значительно больше молодежи. Помните, у Пушкина есть в стихах: "Как вероятно вам чахоточная дева порою нравится на смерть осуждена. Бедняжка клонится без ропота, без гнева". Вот таких дев и пареньков я повидала вдосталь.

Однажды мы с двадцатилетней соседкой по комнате, которой отсекли часть легкого, после не долеченного воспаления легких, пошли проведывать в "Верхнее торакальное" её подругу со времён операции, которая легла на какое- то типа восстановление. Это была красивая высокая двадцатипятилетняя блондинка, с макияжем и маникюром. У нее руки были все в бинтах, вены все пожжённые, и уколы ей уже делали то ли в голову, то ли в ноги. Её отец ещё пошутил, что она как после Афганистана. Голоса у неё почти не было – шёпот. Она говорила: «Врач обещает что голос постепенно восстановится. Но когда? Наверное никогда». Я посидела немного возле неё. В палате на четверых она лежала одна. И запах по палате шёл какой-то мускусный. Я такой запах помню на похоронах бабушки. На следующий день моя соседка ходила её проведывать сама. А ещё на следующий день та девушка умерла.