В искусстве глиптики был сведущ Пирготел[331] —

И ученик его искусный захотел

На камне, что добыт в языческой пещере,

Запечатлеть черты божественные Мэри:

Пусть оникс мраморный хранит иль аметист

Тот образ, что во мне всегда высок и чист.

Когда мечтаю я, восторгами объятый,

Нисходит на меня певучий дух крылатый,

Спускается, поет и золотым крылом

10 Колышет над моим пылающим челом.

Он мне поведал, о младая флорентинка,

Как ты, лежащая средь мяты и барвинка

В том влажном гроте, где тебя скрывает свод

Из перламутра, где спешащий Феб и тот

Тебя не углядит, пылая лучезарно, —

Как ты явилась в мир, и взяли нимфы Арно[332]

Из рук Луцины дочь возвышенных страстей,

Чтоб укачать ее напевом камышей.

Забыв цветущие заманчивые долы,

20 На губки алые, жужжа, слетелись пчелы,

Нектар приветливый сбирая без препон, —

Он дышит на устах, и сердцу сладок он.

Владычица любви, Поэзия святая,

Порывы детские амброзией питая,

Кисть плодородную вложила ей в ладонь,

Чтоб оживил холсты магический огонь,

А в очи светлые ее вдохнула гений

Зреть красоту людей, животных и растений.

Семиголосая, так лира пела ей,

30 Что Позилипо[333] не слыхал рулад звучней.

Три Грации, сплетясь руками, завладели

Ее младенческим покоем в колыбели,

И добродетели ее хранили сон,

Чтоб он до срока был Амуром пощажен;

Как чистым молоком, они ее вначале

Чистосердечием с веселостью питали,

И благосклонностью к словам ее друзей,

И даром искренним, подвластным только ей;

И гордостью святой, для стрел неуязвимой,

40 И совестью, к любым злодействам нетерпимой,

И лаской нежною, готовой без конца

Невинностью целить порочные сердца.

Художник! Чтоб достичь в работе упованья,

Запечатлей резцом все эти дарованья

В чертах ее лица и оживить дерзни

Тот голос, что живит и красит наши дни, —

Дни всех ее друзей, всех истинных и сущих,

Живущих для нее и за нее умрущих.

Пусть яркой красотой отмечены черты,

50 Недолговечен блеск наружной красоты;

И только та краса всегда в цвету и в силе,

Что Добродетели и Грации взрастили.