7 ноября, в половине седьмого вечера, «Карнатик» покинул Гонконг и на всех парах двинулся в Японию. Он вез полный груз товаров и пассажиров. Только две каюты первого класса оставались свободными. Это были те самые каюты, которые были заказаны для мистера Филеаса Фогга.
На следующее утро матросы не без удивления увидели растрепанного шатающегося человека с тусклым взглядом, который нетвердыми шагами вышел из каюты второго класса и тяжело опустился на груду досок.
Этот человек был Паспарту. Вот что с ним произошло.
Через несколько мгновений после того, как Фикс покинул курильню, два прислужника подняли крепко заснувшего Паспарту и положили его на кровать для курильщиков. Через три часа Паспарту, преследуемый даже во сне навязчивой идеей, поборол одуряющее действие наркотика. Мысль о невыполненном долге вывела его из оцепенения. Он покинул ложе опьянения и, шатаясь, держась за стены, падая, поднимаясь, но все время стремясь вперед, словно под властью какого-то инстинкта, вышел из курильни, крича, словно во сне:
— «Карнатик»! «Карнатик»!
Пароход уже дымил, готовый к отходу. Паспарту оставалось сделать несколько шагов. Он устремился на трап, пробежал через рубку и свалился без сознания на баке в ту самую минуту, когда «Карнатик» снимался с якоря.
Матросы, привыкшие к подобным сценам, перенесли бедного малого в каюту второго класса, и Паспарту проснулся только на другой день в полутораста милях от китайского берега.
Вот почему Паспарту оказался в это утро на борту «Карнатика» и вдыхал полной грудью свежий морской ветер. Чистый воздух протрезвил его. Он с трудом начал собираться с мыслями. Он вспомнил все, что случилось вчера, признание Фикса, курильню и прочее.
«Очевидно, — подумал он, — я здорово напился! Что-то скажет мистер Фогг? Во всяком случае, я не опоздал на пароход, а это самое главное!»
Потом он подумал о Фиксе.
«Надеюсь, — сказал он про себя, — что теперь мы от него избавились: после такого предложения он не посмеет поехать за нами на «Карнатике». Полицейский инспектор, сыщик, преследует по пятам моего хозяина, подозревая его в ограблении Английского банка! Вот чепуха! Мистер Фогг такой же вор, как я — убийца!»
Должен ли Паспарту рассказать все это хозяину? Следует ли мистеру Фоггу знать о той роли, какую играет в этом деле Фикс? Может быть, лучше подождать возвращения в Лондон и лишь тогда рассказать ему о том, как агент столичной полиции гнался за ним вокруг всего света, и посмеяться вместе с хозяином над этим молодчиком? Да, конечно, так будет лучше. Во всяком случае, над этим стоит подумать. А теперь он немедленно отправится к мистеру Фоггу и извинится перед ним за свое неприличное поведение.
Паспарту поднялся с места. На море ходили волны, и пароход сильно качало. Добрый малый, еще не совсем твердо держась на ногах, кое-как добрался до помещений первого класса.
На палубе он не встретил никого, кто походил бы на его хозяина и Ауду.
«Ага, — сказал он про себя, — Ауда, видно, еще спит. А мистер Фогг, наверное, нашел партнеров и уже играет в вист».
Рассуждая таким образом, Паспарту спустился в салон. Мистера Фогга там не было. Паспарту оставалось только одно: спросить у судового администратора, какую каюту занимает мистер Фогг. Тот ответил, что не знает человека с такой фамилией.
— Простите меня, — настаивал Паспарту, — но я говорю о высоком, холодном и малообщительном джентльмене, сопровождаемом молодой женщиной…
— На пароходе нет ни одной женщины. Да вот вам список пассажиров, посмотрите сами.
Паспарту пробежал глазами список. Фамилии его хозяина там не было.
У Паспарту потемнело в глазах. Но потом у него мелькнула новая мысль.
— Чорт возьми, я ведь нахожусь на «Карнатике»? — воскликнул он.
— Да, — ответил судовой администратор.
— На пути в Иокогаму?
— Совершенно верно.
Паспарту сначала испугался: уж не ошибся ли он судном? Но это действительно «Карнатик», и все же хозяина здесь нет.
Паспарту упал в кресло. Это известие поразило его, как громом. Но вдруг на него нашло просветление. Он вспомнил, что час отплытия «Карнатика» был перенесен и он должен был предупредить хозяина, но не сделал этого. Следовательно, он виноват в том, что мистер Фогг и Ауда опоздали к отходу парохода.
Это его вина, конечно, но еще больше вина того предателя, который, напоил Паспарту, чтобы разлучить его с мистером Фоггом и удержать последнего в Гонконге. Наконец-то он понял маневр полицейского инспектора! Теперь, без сомнения, мистер Фогг разорен, проиграл свое пари и, может быть, уже арестован! При этой мысли Паспарту рвал на себе волосы. Ах, если только когда-нибудь этот Фикс попадется ему в руки, уж он сведет с ним счеты!
Несколько оправившись от удара, Паспарту вновь обрел хладнокровие и принялся обдумывать положение. Оно было незавидным. Наш француз — на пути в Японию. Добраться до нее он доберется, но как оттуда выбраться? В карманах у него было пусто. Ни одного шиллинга, ни одного пенни! Во всяком случае, его проезд и питание были заранее оплачены. Следовательно, в его распоряжении было пять-шесть дней, чтобы принять какое-либо решение.
Сколько он съел и выпил за этот переезд, не поддается описанию. Он ел за мистера Фогга, за Ауду и за себя. Он ел так, словно Япония, где он должен был высадиться, была пустыней, лишенной каких бы то ни было съестных припасов.
13 ноября, во время утреннего прилива, «Карнатик» вошел в порт Иокогамы.
Иокогама — важный пункт на Тихом океане, где останавливаются все пароходы, как почтовые, так и пассажирские, совершающие рейсы между Северной Америкой, Китаем, Японией и Малайскими островами. Иокогама находится в заливе Иеддо, неподалеку от второй столицы японской империи — громадного города Иеддо[74], бывшего некогда резиденцией сиогунов[75], фактических правителей Японии в ту пору, когда еще это звание существовало. Иеддо — соперник Киото, где живет микадо[76], божественный император Японии.
«Карнатик» причалил к набережной Иокогамы, неподалеку от мола и таможенных складов, среди многочисленных судов различных национальностей.
Паспарту без всякого восторга вступил в столь знаменитую Страну Сынов Солнца[77]. Ему не оставалось ничего лучшего, как довериться случаю, и он пошел наобум по улицам города.
Сначала Паспарту очутился в европейском квартале, с невысокими, окруженными верандами домиками, которые правильными рядами тянулись вдоль улиц. Здесь, как в Гонконге и в Калькутте, население состояло из представителей всех национальностей: американцев, англичан, китайцев, голландцев — купцов, готовых все продать и все купить. Среди этих людей наш француз чувствовал себя таким же чужим, как если бы попал в страну готтентотов.
Паспарту мог бы, конечно, обратиться за помощью к французскому или английскому консулам, находящимся в Иокогаме, но его останавливала необходимость рассказать свою историю, так тесно связанную с именем его хозяина. Поэтому, прежде чем обращаться к ним, он решил испробовать все другие возможности.
Итак, пройдя европейскую часть города и не встретив по пути ничего соответствующего своим целям, он попал в японскую часть, решившись, если понадобится, дойти до самого Иеддо.
Туземная часть Иокогамы называется Бентен — по имени богини моря, почитаемой на соседних японских островах. Здесь он увидел великолепные сосновые и кедровые аллеи, священные ворота причудливой архитектуры; мостики, повисшие среди зарослей тростника и бамбука; храмы, скрытые под высокими, печальными вековыми кедрами; святилища, в глубине которых прозябали буддийские жрецы и последователи Конфуция[78]; нескончаемые улицы, полные розовых, краснощеких ребят, играющих посреди мостовой с рыжими, бесхвостыми, ленивыми, ласковыми кошками и коротконогими собачонками.
На улицах — бесконечный водоворот прохожих: процессии бонз[79], монотонно стучащих в тамбурины; таможенные или полицейские офицеры в остроконечных лакированных шапках, с двумя саблями за поясом; солдаты, одетые в синие с белыми полосками бумажные кофты и вооруженные пистонными ружьями; телохранители микадо в шелковых камзолах и кольчугах и множество других военных различных рангов. В Японии профессию солдата уважают в такой же мере, в какой ее презирают в Китае. Повсюду — монахи, собирающие подаяние, богомольцы в длинных халатах, маленькие, с гладкими черными, как эбен, волосами, большой головой, тонкими ногами. Лица их, окрашенные во все оттенки, от темно-медного до матово-белого, никогда не бывают желты, как у китайцев, от которых японцы весьма отличаются своим внешним видом. Среди повозок, паланкинов, лошадей, рикш мелкими шажками семенили женщины, маленькие ножки которых были обуты в соломенные сандалии, полотняные туфли или изящные деревянные башмаки. Большинство из них не отличалось красотой, глаза у них были подведены, зубы, по тогдашней моде, выкрашены черной краской; все они были в национальном костюме — кимоно, нечто вроде халата, подпоясанного шелковым кушаком, который завязывается позади огромным бантом.
Паспарту несколько часов расхаживал среди этой пестрой толпы, смотрел на полные любопытных товаров лавки и базары, где продавалось множество всевозможных побрякушек, золотых и серебряных японских изделий; видел он и закусочные, украшенные разноцветными флагами и цветными лентами, куда он не имел возможности зайти; встречались и чайные домики, в которых посетители чашками пьют теплую благовонную воду с «саке» — напитком, который гонят из перебродившего риса; встречались ему и курильни, где курят тонкий табак, но не опиум, которого почти не знают в Японии.
Затем Паспарту очутился в поле, среди обширных рисовых плантаций. Там цвели, распространяя свой осенний аромат, последние камелии, росшие не на кустах, а на деревьях, огороженных бамбуковой изгородью. Попадались также яблони, вишни и сливы. Местные жители разводят эти плодовые деревья главным образом ради их цветов и с помощью пугал и трещоток охраняют их от полчищ ворон, голубей и прочих прожорливых пернатых. На величественных кедрах обитали громадные орлы; на плакучих ивах гнездились цапли, печально стоявшие, поджав одну ногу; повсюду виднелись вороны, утки, ястребы, дикие гуси и огромное количество журавлей, почитаемых японцами как символ счастья и долголетия.
На пути Паспарту нашел в траве несколько фиалок.
— Вот и хорошо, — сказал он. — Они пойдут мне на ужин.
Но, понюхав несколько цветков, он убедился, что фиалки уже не пахнут.
«Не везет!» подумал он.
Правда, наш славный парень, покидая «Карнатик», предусмотрительно наелся, как только мог, но после целого дня ходьбы он чувствовал, что его желудок пуст. Он успел заметить отсутствие свинины, козьего мяса и баранины в лавках мясников, а так как он знал, что убой рогатого скота, предназначенного исключительно для полевых работ, считается в Японии святотатством, то решил, что мяса там едят крайне мало. Он не ошибся. Правда, за отсутствием говядины он с удовольствием помирился бы с хорошим куском кабана или лося, помирился бы с куропаткой или перепелом, не отказываясь и от рыбы, которой обычно питаются японцы, прибавляя к ней немного рису. Но ему пришлось примириться с необходимостью отложить заботу о своем пропитании до завтрашнего дня.
Наступила ночь. Паспарту вернулся в туземный город. Он брел по улицам, увешанным разноцветными фонариками, среди фокусников и бродячих астрологов, собирающих толпы вокруг своих подзорных труб. Затем он вернулся на рейд, освещенный огнями рыбачьих лодок, с которых ловили рыбу, приманивая ее на свет пылающих факелов.
Наконец улицы опустели. На смену толпе появились иакунины — офицеры стражи, одетые в великолепные костюмы и окруженные толпой солдат, словно какие-нибудь послы. И Паспарту повторял с удовольствием при виде каждого из них, окруженного блестящей свитой:
— А вот еще один японский посол, который отправляется в Европу!