^{в течение которой хозяин «Танк а деры» рискует потерять премию в двести фунтов}

Поездка за восемьсот миль в такое время года на судне водоизмещением в двадцать тонн была рискованным делом. Китайское море очень беспокойно, и на нем бывают ужасные бури, особенно осенью и весной. А дело происходило в первые дни ноября.

Конечно, лоцману, при том огромном вознаграждении, которое он получал за каждый день пути, было выгоднее доставить своих пассажиров до самой Иокогамы, но такое путешествие было бы безрассудством, и даже попытка добраться до Шанхая являлась крайне смелым, чтобы не сказать дерзким, предприятием. Но Джон Бенсби твердо надеялся на «Танкадеру», качавшуюся на волнах, как галка, и, быть может, был не совсем неправ.

В конце первого дня «Танкадера» плыла по извилистым каналам Гонконгской бухты. Дул попутный ветер, и судно прекрасно слушалось руля.

— Мне нет нужды, лоцман, рекомендовать вам наивозможную быстроту, — сказал Филеас Фогг, когда шхуна вышла в открытое море.

— Положитесь на меня, ваша милость, — ответил Джон Бенсби. — Мы поставили все паруса, какие могли. Топсели[70] не прибавят ничего, они могут только помешать ходу судна.

— Это ваше ремесло, лоцман, а не мое. Я полагаюсь на вас.

Филеас Фогг, широко расставив ноги и выпрямив корпус, стоял крепко, как моряк, и глядел на бурное море. Молодая женщина, сидевшая на корме, чувствовала себя взволнованной, глядя на потемневший в сумерках океан, боровшийся с хрупким суденышком. Над ее головой развевались белые паруса, уносившие шхуну, словно большие крылья. Судно, подхваченное ветром, казалось, летело по воздуху.

Наступила ночь. Луна вступила в первую четверть, и ее слабый свет вскоре должен был погаснуть на туманном горизонте. Тучи, шедшие с востока, уже заволокли часть неба.

Лоцман засветил сигнальные огни — необходимая предосторожность в этих морях, у берегов которых плавает столько судов. Столкновения не являются здесь редкостью, а при той скорости, какую развивала шхуна, она разбилась бы при первом же ударе.

Фикс размышлял, стоя на носу судна. Он держался в стороне, зная, что Фогг по натуре неразговорчив. К тому же ему было неприятно разговаривать с человеком, чьими услугами он пользовался. Он думал о будущем. Ему казалось несомненным, что Фогг не остановится в Иокогаме, а немедленно сядет на пакетбот, идущий в Сан-Франциско, чтобы достигнуть Америки, широкие просторы которой обещали ему безопасность и безнаказанность. План Филеаса Фогга представлялся Фиксу чрезвычайно простым.

Вместо того чтобы из Англии отплыть непосредственно в Соединенные штаты, как это сделал бы всякий обыкновенный мошенник, этот Фогг проделал большой крюк и пересек три четверти земного шара только лишь для того, чтобы вернее достигнуть Американского материка и, сбив со следов полицию, спокойно проживать деньги, похищенные из банка. Но что будет делать он, Фикс, на территории Соединенных штатов? Оставит ли он в покое этого человека? Нет, тысячу раз нет! До тех пор, пока не будет вынесено постановление о выдаче вора, он не отстанет от него ни на шаг. Это его долг, и он его выполнит до конца. Во всяком случае, ему на помощь пришло счастливое обстоятельство: около Фогга не было больше Паспарту, а после тех признаний которые сделал ему Фикс, было очень важно, чтобы слуга и хозяин никогда больше не встретились.

Филеас Фогг тоже думал о Паспарту, пропавшем столь неожиданным образом. Взвесив все возможные варианты, он решил, что бедный парень вследствие какого-то недоразумения в последний момент сел на «Карнатик». Такого же мнения держалась и Ауда, которая глубоко сожалела об исчезновении Паспарту: ведь она была ему столь многим обязана. Можно было надеяться встретить Паспарту в Иокогаме, и, если «Карнатик» доставил его туда, это будет нетрудно узнать.

К десяти часам вечера ветер усилился. Может быть, осторожнее было бы взять один риф[71], но лоцман, внимательно посмотрев на небо, решил оставить паруса так, как есть.

В полночь Филеас Фогг и Ауда спустились в каюту. Фикс уже был там и лежал на одной из коек. Лоцман же и матросы всю ночь оставались на палубе.

На другой день, 8 ноября, к восходу солнца шхуна уже прошла более ста миль. Лаг[72], который часто забрасывали в море, показывал среднюю скорость от восьми до девяти миль в час. На «Танкадере» поставили все паруса, и при боковом ровном ветре она давала максимум скорости. Если ветер не изменит своего направления, судну была обеспечена удача.

В течение всего этого дня «Танкадера» не отклонялась от прибрежных течений, благоприятных ее курсу. Она плыла в пяти милях от берега, и временами, когда рассеивался туман, были видны его неровные очертания.

Ветер дул с берега, и поэтому море было не так бурно — счастливое обстоятельство для шхуны, так как суда малого тоннажа больше всего страдают от волн, которые уменьшают скорость, или, говоря морским языком, «убивают» ее.

К полудню ветер немного ослабел и перешел на юго-восток. Лоцман приказал поставить топсель, но через два часа принужден был его убрать, так как ветер снова усилился.

Мистер Фогг и его спутница, к счастью, оказались нечувствительными к морской болезни и с аппетитом ели консервы и корабельные сухари. Фикс был приглашен разделить с ними трапезу. Он принял приглашение, хорошо зная, что желудок столь же необходимо загружать балластом, как и корабль. Но он был очень раздосадован. Путешествовать на средства этого человека и вдобавок питаться его продуктами он находил не совсем честным, но тем не менее поел, правда, немного.

По окончании завтрака Фикс почувствовал себя обязанным отвести мистера Фогга в сторону и сказать:

— Сударь…

Это «сударь» жгло ему губы, он сдерживал себя, чтобы не схватить «сударя» за шиворот.

— Сударь, — продолжал он, — вы были так любезны, что предложили мне место на этом корабле. Хотя мои средства не позволяют мне жить так широко, как вы, я все же хотел бы заплатить свою долю…

— Не будем говорить об этом, — ответил мистер Фогг.

— Но я… хотел бы…

— Нет, — повторил Фогг тоном, не допускающим возражения. — Это входит в общие расходы.

Фикс поклонился и замолк. Затем он отправился на нос шхуны и за весь день не сказал больше ни слова.

Судно быстро мчалось вперед. Джон Бенсби надеялся на успех. Несколько раз он повторил мистеру Фоггу, что они к назначенному времени будут в Шанхае. Мистер Фогг кратко отвечал, что он на это и рассчитывает. Впрочем, весь экипаж маленькой шхуны был преисполнен рвения. Премия воодушевляла всех. Все снасти были туго натянуты. Ни одного плохо прилаженного паруса! Ни одного резкого поворота, в котором можно было бы обвинить рулевого! Все маневры производились с такой тщательностью, словно шхуна участвовала в гонках в королевском яхт-клубе.

К вечеру лоцман определил по лагу пробег в двести двадцать миль, и Филеас Фогг имел основание надеяться, что по прибытии в Иокогаму ему не придется записывать в свой маршрут ни минуты опоздания. Таким образом, серьезная неудача, первая по отъезде из Лондона, не принесет, вероятно, никакого ущерба.

Под утро «Танкадера» прошла пролив Фуцзян, отделяющий Формозу от китайского берега, и пересекла тропик Рака. Море в этом проливе очень опасно: оно полно водоворотов, образованных встречными течениями. Шхуну сильно качало. Короткие волны перерезали ей путь. На палубе было трудно стоять.

С наступлением дня ветер еще усилился. На небе появились предвестники шторма. Барометр предвещал скорую смену погоды. Ртуть капризно прыгала в трубке. На юго-востоке море вздымалось длинными волнами, от которых пахло бурей. Накануне солнце зашло в красном тумане среди фосфоресцирующих волн океана.

Лоцман долго рассматривал мрачное небо и бормотал сквозь зубы что-то неразборчивое. Оказавшись возле мистера Фогга, он негромко спросил:

— Вашей милости можно говорить все?

— Все, — ответил Филеас Фогг.

— Нас ожидает шторм.

— Откуда он идет: с севера или с юга? — спокойно спросил мистер Фогг.

— С юга. Смотрите, какой собирается тайфун.

— Ну, так что ж! Тайфун с юга нам по пути, — ответил мистер Фогг.

— Если вы так на это смотрите, то мне нечего вам больше сказать, — заметил лоцман.

Предположения Джона Бенсби не обманули его. В более раннее время года тайфун, по выражению одного известного метеоролога, прокатился бы всего лишь светящимся водопадом электрических искр, но поздней осенью можно было опасаться жестокой бури.

Лоцман заранее принял необходимые предосторожности. Он приказал убрать все паруса и спустить реи на палубу. Стеньги были также опущены. Люки наглухо задраили, чтобы ни одна капля воды не могла проникнуть в трюм судна. Один лишь треугольный парус из толстого полотна был оставлен на мачте, чтобы удерживать шхуну в ветре. После этого оставалось только ждать.

Джон Бенсби предложил своим пассажирам спуститься в каюту, но в тесном помещении, почти лишенном свежего воздуха и сотрясаемом волнами, никому не хотелось оставаться. Ни мистер Фогг, ни Ауда, ни даже Фикс не согласились покинуть палубу.

К восьми часам шквал с истоками дождя обрушился на шхуну. Увлекаемая своим единственным парусом, «Танкадера», словно перышко, была подхвачена ветром, силу которого невозможно описать. Сравнить его скорость с учетверенной скоростью несущегося на всех парах паровоза — это значит только несколько приблизиться к истине.

В продолжение всего дня судно, увозимое чудовищными волнами, мчалось к северу, сохраняя, к счастью, скорость, равную скорости этих волн. Двадцать раз оно рисковало быть залитым горами воды, встававшими за его кормою. Но ловкий поворот руля каждый раз спасал его от катастрофы. Временами пассажиров окатывало с головы до ног налетевшей волной. Фикс, конечно, ворчал, но бесстрашная Ауда, не отрывая глаз от Филеаса Фогга, хладнокровием которого она любовалась, показывала себя достойной его спутницей. Что же касается Филеаса Фогга, то можно было подумать, будто тайфун тоже входил в его программу.

До сих пор «Танкадера» неизменно шла к северу, но вечером, как и можно было опасаться, ветер повернул на три румба и задул с северо-запада. Шхуна, шедшая теперь боком к волне, отчаянно сотрясалась. Море било в нее с такой силой, что можно было бы опасаться за ее целость, если бы все ее части не были так крепко соединены между собой.

К ночи буря еще усилилась. Видя, что наступает ночь и шторм становится все сильнее, Джон Бенсби начал тревожиться. Он спрашивал себя, не пора ли пристать к берегу, и посоветовался об этом со своими матросами. Потом он подошел к мистеру Фоггу и сказал:

— Мне кажется, что мы хорошо сделаем, если зайдем в одни из ближних портов.

— Я тоже так думаю, — ответил мистер Фогг.

— Вот как! — произнес лоцман. — Но в какой?

— Я знаю только один порт, — спокойно ответил мистер Фогг.

— И он называется?..

— Шанхай.

Боцман сначала не понял смысла этого ответа и столь несокрушимой настойчивости и решимости. Потом он воскликнул:

— Верно! Вы правы! В Шанхай!

И «Танкадера» продолжала незаметно итти на север.

Это была поистине ужасная ночь. Только чудом маленькая шхуна не опрокинулась. Два раза она скрывалась под волнами, и, если бы не крепкие сезни[73], все было бы смыто с палубы. Ауда была совсем разбита, но не издала ни единой жалобы. Несколько раз мистер Фогг бросался к ней, чтобы защитить ее от ярости волн.

Настал день. Буря продолжалась с прежней силой. Но ветер опять переменил направление и снова дул с юго-востока. Эта перемена благоприятствовала «Танкадере», которая снова двинулась вперед по бушующему морю, где сталкивались встречные волны. Будь судно построено не так прочно, эти столкновения вод разбили бы его с одного удара.

Время от времени среди разорванных клочьев тумана показывался берег, но не было видно ни одного судна. «Танкадера» одиноко боролась с морем.

К полудню появились признаки успокоения, к закату солнца они стали более определенными.

Буря стихла столь же быстро, как наступила. Разбитые от усталости пассажиры могли наконец закусить и немного отдохнуть.

Ночь прошла относительно спокойно. Лоцман вновь поставил паруса, взяв на них два рифа. Шхуна пошла со значительной скоростью. На восходе солнца следующего дня Джон Бенсби, определив положение судна, заявил, что до Шанхая осталось меньше ста миль.

Но эти сто миль надо было пройти в один день! Сегодня же вечером мистер Фогг должен прибыть в Шанхай, если он не хочет опоздать к отходу парохода на Иокогаму. Не будь этой бури, из-за которой пропало несколько часов, шхуна была бы уже в тридцати милях от порта.

Ветер заметно стихал, а с ним, к счастью, стихало и волнение. Шхуна оделась парусами. Топсель, кливер, контрфок — все толкало судно вперед; море пенилось под его форштевнем.

К полудню «Танкадера» была всего в сорока пяти милях от Шанхая. Оставалось шесть часов до отхода парохода на Иокогаму.

На борту началось волнение. Всем хотелось во что бы то ни стало прибыть вовремя. Все — кроме, конечно, Филеаса Фогга — чувствовали, как их сердца бьются от нетерпения. Маленькой шхуне надо было сохранить скорость не менее девяти миль в час, а ветер все слабел и слабел… Но был неустойчивый бриз со случайными порывами. Стоило ему прекратиться, и море сейчас же успокаивалось.

Но все же судно было такое легкое, высокие, тонкого полотна, паруса так хорошо держали ветер, что «Танкадера», подгонявшаяся еще и течением, к шести часам вечера находилась в десяти милях от реки Шанхай; самый же город был расположен приблизительно в двенадцати милях вверх по течению реки.

В семь часов до Шанхая оставалось три мили.

Проклятие сорвалось с губ лоцмана. Премия в двести футов стерлингов, видимо, ускользала от него.

Он посмотрел на мистера Фогга. Мистер Фогг оставался спокойным, хотя сейчас на карте стояло все его состояние…

В эту минуту вдали показался длинный черный силуэт, увенчанный облаком дыма. Это был американский пароход, отходивший из порта в назначенное время.

— Проклятие! — вскричал Джон Бенсби, в отчаянии выпуская руль из рук.

— Сигнал! — коротко сказал Филеас Фогг.

На носу «Танкадеры» стояла маленькая бронзовая пушка. Она служила для подачи сигналов во время туманов и бурь. Пушку зарядили по самое жерло, и в тот момент, когда лоцман готов был зажечь фитиль, мистер Фогг приказал:

— Спустить флаг!

Флаг был приспущен до середины мачты. Это было сигналом бедствия, и Филеас Фогг надеялся, что американский пароход, заметив сигнал, изменит курс, чтобы подойти к шхуне.

— Огонь! — сказал мистер Фогг.

Звук выстрела маленькой бронзовой пушечки пронесся по воздуху.