^{в которой нос Паспорту чрезмерно удлиняется}

На следующее утро Паспарту, изнуренный и голодный, решил, что следует во что бы то ни стало поесть, и чем скорее, тем лучше. Правда, у него была возможность продать свои часы, но он скорее умер бы с голоду, чем пошел на это. Теперь или никогда представлялся ему случай использовать не особенно приятный, но сильный голос, которым наградила его природа.

Он знал несколько французских и английских песенок и решил их спеть. Японцы — наверное любители музыки, так как все у них делается под звуки цимбал, там-тамов и барабанов, и они не могут не оцепить таланта европейского виртуоза.

Но не слишком ли было рано для концерта? Наградят ли его монетой с изображением микадо разбуженные в неурочный час слушатели?

Паспарту решил немного обождать. Доро́гой ему пришла мысль, что он слишком хорошо одет для бродячего певца. Тогда он вздумал променять свою одежду на какое-нибудь старье, более гармонирующее с его положением; подобный обмен принесет ему к тому же некоторую сумму, которую он сможет немедленно употребить на удовлетворение своего аппетита.

Решение было принято, оставалось привести его в исполнение. После долгих поисков Паспарту нашел местного старьевщика, которому изложил свое желание. Европейский костюм приглянулся старьевщику, и вскоре Паспарту вышел от него в поношенном японском одеянии; на голове красовался выцветший от времени тюрбан, но зато в кармане позвякивало несколько монет.

«Ладно, — думал он, — предположим, что сегодня карнавал».

Первой заботой «японизировавшегося» Паспарту было войти в скромный по виду чайный домик, где он позавтракал куском какой-то дичи и несколькими горстями риса. Но вопрос об обеде все еще оставался для него неразрешенным.

«Теперь, — подумал он, как следует подкрепившись, — не следует терять головы. У меня нет уже больше возможности переменить это одеяние на другое, еще более японское. Следовательно, надо придумать способ как можно скорее покинуть Страну Восходящего Солнца, о которой у меня навсегда останутся самые печальные воспоминания».

Паспарту решил посетить отплывающие в Америку пароходы. Он задумал предложить свои услуги в качестве повара или слуги, не требуя ничего, кроме питания и бесплатного проезда. В Сан-Франциско он найдет возможность выпутаться из беды. Сейчас самое важное — проехать четыре тысячи семьсот миль Тихого океана, отделяющие Японию от Нового Света.

Паспарту был не из тех людей, которые долго раздумывают, и прямо отправился в порт. Но, по мере того как он приближался к докам, его проект, доселе казавшийся таким простым, представлялся ему все менее и менее выполнимым. Почему вдруг на американском пароходе может понадобиться повар или слуга? Какое доверие может внушить Паспарту, наряженный в столь странный костюм? Какие рекомендации он в состоянии представить, на кого сослаться?

Раздумывая таким образом, Паспарту случайно увидел громадный плакат, который какой-то клоун таскал по улицам Иокогамы. На этом плакате было написано по-английски:

ЯПОНСКАЯ АКРОБАТИЧЕСКАЯ ТРУППА

ДОСТОПОЧТЕННОГО ВИЛЬЯМА БАТУЛЬКАРА.

Последнее представление перед отъездом в Америку!

«ДЛИННЫЕ НОСЫ», «ДЛИННЫЕ НОСЫ»!

Под непосредственным покровительством бога Тенгу!

ОГРОМНЫЙ УСПЕХ!!!

— Америка! — воскликнул Паспарту. — Это-то мне и нужно!

Он последовал за человеком-афишей и вскоре вернулся в японский город. Четверть часа спустя Паспарту стоял перед просторным балаганом, украшенным несколькими полосами бумажных лент, на стенах которого была намалевана яркими красками целая толпа клоунов.

Здесь помещалось предприятие достопочтенного Батулькара, директора труппы жонглеров, клоунов, акробатов, эквилибристов, гимнастов, которые, если верить афише, давали последнее представление перед отъездом из Страны Восходящего Солнца в Америку.

Паспарту зашел в сени балагана и спросил мистера Батулькара. Батулькар сейчас же вышел.

— Что вам надо? — спросил он Паспарту, которого с первого взгляда принял за туземца.

— Не нужен ли вам слуга? — спросил Паспарту.

— Слуга? — переспросил Батулькар, поглаживая густую седую бороду, которая росла у него на шее. — У меня уже есть двое слуг, послушных и верных, которые никогда меня не покинут и служат даром — только за то, что я их кормлю. Вот они. — И он вытянул две здоровенные руки с толстыми, как струны контрабаса, жилами.

— Так, значит, я не могу ничем быть вам полезен?

— Ничем.

— Эх, чорт побери! А мне бы так хотелось уехать вместе с вами!

— Слушайте-ка! — сказал достопочтенный Батулькар. — Вы такой же японец, как я обезьяна. С какой стати вы так вырядились?

— Всякий одевается, как умеет!

— Это правда. Вы француз?

— Да. Чистокровный парижанин.

— Если так, то вы, наверное, умеете гримасничать?

— Чорт возьми! — ответил Паспарту, задетый тем, что его национальность дала повод к подобному вопросу. — Правда, мы, французы, умеем гримасничать, но нисколько не лучше американцев.

— Ладно. Я не могу вас взять в качестве слуги, но беру в клоуны. Понимаете, дружище, во Франции любят иностранных артистов, а за границей предпочитают французских.

— Ах, вот как!

— Вы, наверное, очень сильны?

— Да, в особенности когда встаю из-за стола.

— А петь вы умеете?

— Да, — ответил Паспарту, который в свое время участвовал в уличных концертах.

— Но сможете ли вы петь вниз головой, так, чтобы на подошве вашей левой ноги вертелся волчок, а на подошве правой балансировала обнаженная сабля?

— Еще бы! — ответил Паспарту, вспоминая свои упражнения в юношеские годы.

— В этом, видите ли, вся штука, — заметил достопочтенный Батулькар.

Они договорились, не сходя с места.

Наконец Паспарту нашел себе занятие! Он был приглашен делать все, что придется, в знаменитую японскую труппу. Правда, в этом было для него мало лестного, но зато через неделю он уже будет на пути к Сан-Франциско.

Представление, возвещенное с таким шумом достопочтенным Ватулькаром, начиналось в три часа, и вскоре страшные инструменты японского оркестра — барабаны и там-тамы — уже грохотали у дверей балагана. Само собой понятно, что у Паспарту не было времени выучить какую-нибудь роль; он должен был подпирать своими здоровенными плечами большую человеческую пирамиду, составленную из «Длинных носов» бога Тенгу. Этим «гвоздем программы» заканчивалась серия остальных номеров представления.

Задолго до трех часов зрители заполнили весь просторный балаган. Европейцы и туземцы, китайцы и японцы — мужчины, женщины и дети — теснились на узких скамейках и в расположенных против сцены ложах. Музыканты удалились в глубь балагана, и оркестр в полном составе — гонги, там-тамы, трещотки, флейты, тамбурины и большие барабаны — нажаривал вовсю.

Спектакль походил на все обычные представления акробатов. Но надо признать, что японцы — лучшие эквилибристы в мире. Один из жонглеров, вооруженный веером и маленькими клочками бумаги, изящно изображал бабочек, порхающих над цветами. Другой благовонным дымом своей трубки быстро чертил в воздухе голубые слова, из которых составилось приветствие зрителям. Третий жонглировал зажженными свечами, тушил их, когда они пролетали у его губ, и снова зажигал одну о другую, не прерывая ни на минуту своих ловких упражнений. Наконец еще один проделывал всевозможные трюки с вертящимися волчками. Казалось, что эти жужжащие игрушки начинали жить в его руках какой-то особенной жизнью. Безостановочно вращаясь, они бегали по чубукам трубок, по остриям сабель, по тонким, как волоски, железным проволокам, протянутым от одного края сцены к другому, забирались на большие хрустальные сосуды, прыгали по ступенькам бамбуковой лестницы и разбегались во все углы, создавая сочетанием отдельных звуков самые странные гармонические эффекты. Фокусник жонглировал ими, а они все вертелись, словно мячики; он их подбрасывал деревянными ракетками, как волан, а они вертелись не переставая. Он прятал волчки в карман, а когда вынимал их оттуда, они все вертелись до той минуты, пока, спустив весь завод, они не загорались снопом бенгальских огней.

Не стоит описывать все чудеса эквилибристики, показанные акробатами и гимнастами труппы. Упражнения на лестнице, с шестом, шаром и бочонком были исполнены с невероятной точностью. Но «гвоздем программы» было выступление «Длинных носов», совершенно удивительных эквилибристов, каких Европа еще не знала.

Эти «Длинные носы» составляли особую корпорацию, находящуюся под непосредственным покровительством бога Тенгу. Одетые в средневековые костюмы, они носили за плечами по паре блестящих крыльев. Но главным отличием был длинный нос, укрепленный на лице, и то, как они им пользовались. Эти носы были из бамбука, длиною в пять, шесть или десять футов: у одних прямые, у других изогнутые, у одних гладкие, у других покрытые бородавками. Они были крепко привязаны, и все свои акробатические упражнения артисты производили с их помощью. Около дюжины поклонников бога Тенгу легли на спину, а товарищи их начали кувыркаться на их носах, торчащих, словно громоотводы, прыгая, перелетая с одного на другой и выделывая самые невероятные штуки.

В заключение был специально объявлен особый номер — человеческая пирамида, в которой полсотни «Длинных носов» изобразят «колесницу Джагернаута». Но, вместо того чтобы построить пирамиду, опираясь друг другу на плечо, артисты достопочтенного Батулькара пользовались для этой цели своими носами. Один из тех, кто составлял основание колесницы, недавно ушел из труппы, и Паспарту, как человек сильный и ловкий, должен был занять его место.

Конечно, наш парень чувствовал себя довольно уныло, когда ему пришлось, как в печальные дни юности, облачиться в украшенный разноцветными крыльями средневековый костюм и к его лицу подвязали шестифутовый нос. Но в конце концов это был его заработок, и Паспарту смирился.

Паспарту вышел на сцену и встал в ряд вместе со своими товарищами, которые должны были изображать основание «колесницы Джагернаута». Все они растянулись на полу и подняли носы к небу. Вторая группа эквилибристов поместилась на остриях этих носов, третья взгромоздилась во втором ряду, четвертая — в третьем, и скоро живое сооружение вознеслось до самого потолка балагана.

Аплодисменты публики все усиливались. И вдруг пирамида зашаталась и равновесие нарушилось: одни из нижних носов выбыл из игры, и все сооружение рассыпалось, как карточный домик.

Это была вина Паспарту. Покинув свое место, он перепрыгнул без помощи крыльев через рампу и, пробравшись на галлерею, упал на колени перед одним из зрителей, воскликнув:

— Хозяин! Хозяин!

— Это вы? — спросил тот.

— Да, я!

— Ну что ж, в таком случае идем на пароход.

Мистер Фогг, Ауда и Паспарту поспешили к выходу из балагана, но там их остановил разгневанный Батулькар, требуя возмещения убытков. Филеас Фогг умерил его гнев, бросив ему пачку банковых билетов, и в половине седьмого, перед самым отплытием парохода, мистер Фогг и Ауда вступили на палубу судна, сопровождаемые Паспарту с крыльями за спиной и шестифутовым носом, который он так и не успел снять.