(Улисс и Гвидо да Монтефельтро.)

Кроме простых форм предательства и обмана в круге восьмом также обитают грешники, которые совершили обман предав особую связь доверительности. Данте и Вергилий беседуют с грешниками круга восьмого, где находятся те, кто пошёл по неверному пути из-за потери разума. Духовное преобразование пилигрима Данте происходит не как линейное развитие, ему предстоит ещё многому научиться. Вергилий беседует с Улиссом (Одиссеем у Гомера). Поэт Данте представляет Улисса, каким он его знает по эпосу Вергилия «Энеида», но он не ограничивается этим, – Данте развивает персонаж далее.

Вергилий находит Улисса вместе с его другом Диомедом охваченными пламенем.

(Ад 26:52–57)

[ «]Кто в том огне, что верх свой разделить

стремится? Не с костра для трупов встали,

где Этеокла с братом мнили слить?» (054)

Ответил он: «Внутри, чтоб там страдали,

идут Улисс и Диомед вдвоем:

коль в гневе вместе, вместе и в печали. [»] (057)

(Inferno 26:52–57)

[“]chi è ’n quel foco che vien sì diviso

di sopra, che par surger de la pira

dov’ Eteòcle col fratel fu miso?” (054)

Rispuose a me: “Là dentro si martira

Ulisse e Dïomede, e così insieme

a la vendetta vanno come a l’ira;[”] (057)

Это Улисс придумал и сконструировал троянского коня, приведшего к падению Трои. Он наказан за это, но также за то, что украл статуэтку Минервы из храма, совершив этим святотатство. Поэт Данте сочиняет дальше судьбу Улисса, после его возвращения в Итаку через десять лет войны и десять лет странствий по дороге домой.

Улисс рассказывает, что он не захотел сидеть дома после своего возвращения и радоваться вместе с женой и сыном.

(Ад 26:94–99)

ни нежность к сыну, ни боязнь невзгод

отца седого, даже долг любовный,

что Пенелопе радость принесет, (096)

во мне не победили пыл греховный

людей узнать, их доблесть и порок,

чтоб мира стал знаток я безусловный. (099)

(Inferno 26:94–99)

né dolcezza di figlio, né la pieta

del vecchio padre, né ’l debito amore

lo qual dovea Penelopè far lieta, (096)

vincer potero dentro a me l’ardore

ch’i’ ebbi a divenir del mondo esperto

e de li vizi umani e del valore; (099)

Согласно Данте, Улисс отправляется в путь сразу после прибытия домой. Поэт Данте создаёт персонаж Улисса как анти-Энея, героя, не имеющего верности и стремящегося познать все человеческие страсти. В Песни 26 Данте описывает разницу между знанием, ради которого стоит идти на жертвы, и знанием, которое запрещено и опасно. Для Улисса нет запрещённого знания. Святой Августин стоял перед такой же дилеммой – будет ли он стремиться испытать все впечатления и искушения, которые жизнь предлагает, или он решит, чему он верит беспрекословно и во что он верит беспрекословно. Улисс верит только своим чувствам как единственному пути познания.

Улисс обращается к своим товарищам с речью, чтобы убедить их следовать за ним.

(Ад 26:112–120)

[ «]„О братья, – я товарищам сказал, —

на западе я караул столь малый

для тысячи опасностей собрал. (114)

Чувств наших на исходе пыл усталый;

не откажитесь все ж за солнцем плыть

в безлюдный мир, на опыт небывалый. (117)

Свою породу надобно ценить:

не жить вам, словно грубая скотина,

а доблести, Познанью вас водить“». (120)

(Inferno 26:112–120)

‘O frati,’ dissi, ‘che per cento milia

perigli siete giunti a l'occidente,

a questa tanto picciola vigilia (114)

d’i nostri sensi ch’è del rimanente

non vogliate negar l’esperienza,

di retro al sol, del mondo sanza gente. (117)

Considerate l a vostra semenza:

fatti non foste a viver come bruti,

ma per seguir virtute e canoscenza.’ (120)

Товарищи Улисса убеждены и следуют за ним, но их экспедиция заканчивается трагически – все они гибнут в кораблекрушении.

(Ад 26:121–142)

[ «]Хоть речь моя была не слишком длинна,

я заострил на путь моих друзей,

и не смогла их испугать пучина. (123)

Мы утром быстро снялись с якорей

и слева по борту всегда держались,

начав полет безумный средь зыбей. (126)

Как крылья, весла наши подымались.

Другие звезды освещали ночь,

а наши уж над морем не поднялись. (129)

Пять раз зажегся, снова скрывшись прочь,

свет лунный с той поры, как плыть решилась

компания, куда другим невмочь, (132)

когда гора пред нами появилась;

вдали темнея призраком удач,

нам столь высокой зреть не приходилось. (135)

Но радость вскоре обратилась в плач.

Волненье новая земля рождала,

наотмашь била нос, что несся вскачь. (138)

Три раза всех волной нас обдавало,

в четвертый – носом вниз и вверх кормой

нас чьей-то волей глубже погружало,

и волны тут сошлись над головой.» (142)

(Inferno 26:121–142)

[“]Li miei compagni fec’ io sì aguti,

con questa orazion picciola, al cammino,

che a pena poscia li avrei ritenuti; (123)

e volta nostra poppa nel mattino,

de’ remi facemmo ali al folle volo,

sempre acquistando dal lato mancino. (126)

Tutte le stelle già de l’altro polo

vedea la notte, e ’l nostro tanto basso,

che non surgëa fuor del marin suolo. (129)

Cinque volte racceso e tante casso

lo lume era di sotto da la luna,

poi che ’ntrati eravam ne l’alto passo, (132)

quando n’apparve una montagna, bruna

per la distanza, e parvemi alta tanto

quanto veduta non avëa alcuna. (135)

Noi ci allegrammo, e tosto tornò in pianto;

ché de la nova terra un turbo nacque

e percosse del legno il primo canto. (138)

Tre volte il fé girar con tutte l’acque;

a la quarta levar la poppa in suso

e la prora ire in giù, com’ altrui piacque,

infin che ’l mar fu sovra noi richiuso.” (142)

Талант Улисса убеждать других следовать за собой приносит плоды, однако сам он не верит никому, что и является грехом обмана по своей природе, в глазах поэта Данте. Поэт описывает, как они плыли к подножию горы Чистилища, где их корабль и затонул. Последнее путешествие Улисса схоже со странствием пилигрима Данте, с той разницей, что у Данте есть проводник Вергилий, которого Данте слушает. Улисс странствует по своему усмотрению, что приводит его и его товарищей к гибели.

Пилигрим Данте встречает другого грешника, наказанного таким же образом как и Улисс, за тот же грех. Это Гвидо да Монтефельтро (умер в 1298 году), который был современником Данте. Гвидо рассказывает другую историю, но грех оказывается тот же. Гвидо был из благородной семьи и руководил гибеллинами, однако в последние годы своей жизни он решил стать монахом и присоединился к ордену францисканцев. При папе Бонифации Восьмом он был замешан в политическую интригу, уже будучи членом ордена. Как и история Улисса, история Гвидо во многом похожа на собственную историю Данте в ссылке. Гвидо искренне раскаялся и оставил свою военную карьеру приняв клятву монаха, но дальше жизнь его сложилась совсем не так, как он предполагал – он был втянут и в политическую, и в военную игру на стороне папы.

(Ад 27:94–99)

Как Константин просил, чтоб сберегла

Сильвестра воля от лихой проказы

в Сиратти, так здесь просьба налегла (096)

избавить дух от гордости заразы.

Просил совета папа, я молчал:

мне пьяными его казались фразы. (099)

(Inferno 27:94–99)

Ma come Costantin chiese Silvestro

d'entro Siratti a guerir de la lebbre,

così mi chiese questi per maestro (096)

a guerir de la sua superba febbre;

domandommi consiglio, e io tacetti

perché le sue parole parver ebbre. (099)

Папа обещал Гвидо отпущение грехов, если Гвидо посоветует ему, как он сможет покорить Палестрину, итальянский город, где живут христиане. Сама ситуация абсурдна – прощение можно получить лишь при чистосердечном раскаянии, раскаяние только тогда чистосердечно, если личность перестаёт делать то, в чём раскаивается, а не даёт советы как лучше убить своих же христиан. Гвидо слишком быстро поддаётся на аргументы папы и советует ему, как лучше перехитрить жителей Палестрины. Францисканцы проповедовали мир и согласие во всём, что бы они ни предпринимали, так что Гвидо предаёт так же и свою клятву ордену, – ему следовало лучше знать об абсурдности обещания папы об отпущении грехов.

Гвидо рассказывает, что после его смерти Святой Франц явился чтобы принять его на небеса, но тут появился один из чёрных ангелов и заявил, что Гвидо должен отправляться в ад за свои предательские советы. Ангел объяснил всю абсурдность предложения папы с богословской уверенностью, которая превзошла и аргументы папы, и самого Гвидо. Гвидо был не в состоянии раскусить убедительную риторику папы и поддался ей так же, как другие поддались его собственным риторическим манипуляциям. Поэт Данте намекает на то, что Гвидо потерял добрую часть своего разума.

(Ад 27:112–120)

Франциск пришел, как перестал я жить,

но черный ангел встал с веленьем строгим:

„Он мой, не уноси, чтоб не вредить! (114)

Он должен вниз попасть к моим убогим;

если совет обманный смог он дать,

вцепляюсь в гриву я ему, как многим. (117)

Коль покаянья нет – не оправдать!

Нельзя в себе греховное желанье

с раскаяньем за грех соединять.“ (120)

(Inferno 27:112–120)

Francesco venne poi, com’ io fu’ morto,

per me; ma un d’i neri cherubini

li disse: ‘Non portar; non mi far torto. (114)

Venir se ne dee giù tra ’ miei meschini

perché diede ’l consiglio frodolente,

dal quale in qua stato li sono a’ crini; (117)

ch’assolver non si può chi non si pente,

né pentere e volere insieme puossi

per la contradizion che nol consente.’ (120)

Как Улисс, так и Гвидо, без сомнения, обладают талантом владения словом, но ни один из них не в состоянии использовать свой талант правильно. Пилигрим Данте, имеющий не меньший талант владения словом, признаёт для себя, что этим талантом необходимо пользоваться с осторожностью и достойным образом.