Еще язычники-датчане
Весельем свой Иол встречали...
Иол в языческой Дании (этим словом до сих пор называют шотландское Рождество) отмечался с большой торжественностью. Юмор датчан за столом проявлялся в том, что они бросались друг в друга костями.
В «Рассказе о Хрольфе Крака» Торфеус[409] излагает длинную и занимательную историю о некоем Хиттусе, жившем при датском дворе, которого раз до того одолели данными метательными снарядами, что он возвел из костей, которыми его закидали, вполне надежное защитное сооружение против тех, кто продолжал свои с ним шуточки!
Олаус Магнус[410] вспоминает о танцах северных воинов вокруг больших костров, где горели сосны, и говорит, что они плясали, вцепившись друг в друга руками с такой яростью, что, если у кого-то из них ослабевала хватка, такого воина со всего размаха швыряли в костер. Пострадавшего в таких случаях немедленно вытаскивали, и он обязан был осушить сосуд с определенным количеством эля в наказание за то, что «испортил королевский костер».
В сочельник — звон колоколов...
В католических странах месса никогда не служится вечером, за исключением кануна Рождества. Каждое из веселых развлечений, которыми принято отмечать этот праздник, потребовало бы длинного и интересного примечания. Но я удовольствуюсь следующим описанием Рождества и его атрибутов, которое дано в «Придворных масках» Бена Джонсона.[411]
«Входит Рождество в сопровождении двух-трех стражей. Одет в облегающие брюки, длинные чулки, приталенный камзол, шляпу с высокой тульей, с брошью; у него длинная жидкая бородка, он с жезлом, небольшими рюшами, в белых башмаках; его шарф и подвязки завязаны накрест, он колотит в подвешенный на груди барабан. Имена его детей: Мисс Власть — в бархатной шапочке, украшенной веточкой, в коротком плаще, с длинным желтым жезлом, как участник празднества; помощник несет веревку, сыр и корзину.
Рождественская Песнь — длинная рыжевато-коричневая куртка, красная шапочка, на кушаке флейта. Факельщик держит раскрытый песенник. Кулебяка — как славная жена повара, опрятно одета, ее муж несет пирог, блюдо и ложки.
Веселье — одет акробатом, с обручем и бубенцами, его помощник вооружен жезлом и платком. Туз-и-Двойка — со знаком карточного туза на шапке, на одежде нашиты символы карточных мастей; помощник несет коробку, карты и фишки.
Новогодний Подарок — в синей куртке, так же одет и помощник, несет апельсин и позолоченную веточку розмарина; шляпа Подарка украшена брошками, воротник из пряников, помощник несет марципан, а в каждой руке — по бутылке вина.
Пантомима — в пестром маскарадном костюме и в маске, помощник несет коробочку и бряцает ею. Доброе Пожелание — портниха и певица, помощник несет перед ней коричневую чашу, украшенную розмарином.
Подношение — в коротком плаще и с посохом привратника, помощник перед ним несет кусок мела и станок для обработки фетра.
Младенец, одетый мальчиком, в длинной изящной курточке с капюшоном, на шее повязан детский нагрудничек, в руках он держит носовой платок и кинжальчик, его помощник несет большой пирог с бобами и горохом».
В нестройном пенье этом скрыт
Мистерий древних след.
Очевидно, мимические актеры Англии, которые (по крайней мере в Нортумберленде) имели обыкновение ряжеными забредать в соседние дома, принося с собой бесполезный в это время года лемех; и гизарды[412] Шотландии — они до сих пор еще не перевелись — являют собой, в какой-то не вполне ясной степени, тень старинных мистерий, из которых происходит английская драма.
В Шотландии во времена моего детства мы имели обыкновение изображать апостолов, по крайней мере Петра, Павла и Иуду Искариота: у первого были ключи, второй был вооружен мечом, третий же нес мешок, в котором лежала доля пожертвованного соседями кекса. Один играл роль победителя и декламировал традиционные стишки, другой как
...Александр, Македонии царь,
Завоевал почти что весь мир встарь,
А до Шотландии дошел — остановился тут:
Страна мала, но здесь богатыри живут!
Эти и прочие такого рода стишки произносились наизусть и никак не связывались одно с другим. Время от времени появлялся Св. Георгий. В целом — это смутное подобие старинных мистерий с персонажами из Священного Писания, Достойной Девятки[413] и другими популярными лицами. Крайне желательно, чтобы «Честерские мистерии» были опубликованы по рукописи, находящейся в музее, с аннотациями, кои мог бы присовокупить к ним прилежный исследователь древности. Умнейший и бесценнейший антиквар, покойный мистер Ритсон, показывал мне несколько наметок для подобного труда, которые ныне, вероятно, разрознены или утеряны (см., однако, «Замечания по Шекспиру». 1783. С. 38).
С тех пор, как появилось первое издание «Мармиона», предмет сей получил новые ученые разъяснения в пространных ученых трудах мистера Дуса,[414] и «Честерские мистерии» появились в весьма точном и изящном виде (в 1818 году), изданные Бэнсли и Сыновьями, Лондон, для Роксберг-клуба.
Откуда вышел предок мой,
С огромной, светлой бородой,
Соломенных волос копной,
Он на апостола похож...
Мистер Скотт из Хардена, мой добрый преданный друг и дальний родственник, владеет оригиналом поэтического произведения, посвященного его дедом моему родственнику, некоторые строки текста, приведенные ниже, написаны в подражение ему. Как и послание в тексте, они помечены Мертон-Хаузом, резиденцией харденской ветви семьи.
«О Скотт, с янтарной бородой!
Возвышен, светел облик твой!
Избавься от мирских забот,
Явись на Рождество ко мне:
Мы трезвость разведем в вине,
А у серьезности на дне
Отыщем радости и смех.
Сей праздник — время для утех,
Пускай молитвы, пост у тех,
Кто хочет. А у нас, боюсь,
Поспеет в печке жирный гусь.
Как наши предки, в Рождество
Устроим пир и торжество.
Вино и гусь, эль и пирог, —
Тоску не пустим на порог!
Так подели со мной досуг!
Помещик Вальтер Скотт, твой друг».
Почтенный пожилой джентльмен, которому адресованы эти строки, был младшим братом Уильяма Скотта из Рейберна. Как младшему сыну по младшей линии, ему было почти нечего терять; все же он ухитрился потерять те небольшие средства, которыми владел, из-за участия своего в гражданской войне и интригах Стюартов.
Столь велико было его благоговение перед оной сосланной семьей, что он поклялся не брить бороды до тех пор, пока они не будут восстановлены: признак привязанности, который, я полагаю, был распространен в период узурпации Кромвеля,[415] ибо в «Закройщике с Колмен Стрит» у Каули[416] один пьяный дворянин укорял другого, что, когда тот не в состоянии был уплатить цирюльнику, он прикидывался, будто «отращивает бороду ради короля».
Искренне надеюсь, что борода моего прадеда отпущена была по другой причине. Борода эта, как явствует из портрета, находящегося в собственности сэра Генри Хея Макдугала, и еще из другого портрета, написанного известным доктором Питкэрном,[417] выглядела вполне почтенной и достойной.
О древе духов никогда
С ним лучше ты не говори:
За это ждет его беда!
Осмелюсь проиллюстрировать эти слова, приведя здесь «Проклятое дерево призрака», балладу достопочтенного Джорджа Уоррингтона, содержащую легендарную историю.
Память о событии, на котором основан сюжет, традиционно сохраняется в семействе Вогэнов из Хенгуирта; она не утеряна целиком даже в простонародье, которое все еще показывает этот дуб прохожим и проезжим.
Вражда между двумя валлийскими вождями, Хоуэлом Силом и Оуэном Глендовером, была крайней и проявилась в злостном предательстве одного и яростной жестокости другого.
История эта несколько изменена и смягчена, дабы показать обоих вождей в более благоприятном свете и лучше соответствовать целям поэзии, в интересах которой привнесены чувство жалости и большая сентиментальность в описании.
Некоторые следы усадьбы Хоуэла Сила были видны еще несколько лет тому назад; возможно, они и сейчас сохранились среди диких романтических руин Мерионетшира в парке Нанно, ныне принадлежащем сэру Роберту Вогэну, баронету. Упомянутое аббатство носит два названия — Вениер и Симмер. Здесь используется первое из них, так как оно более употребительно.
С охоты Хоуэл пришел,
Сей храбрый вождь своей земли,
Доносит ветер лай собак,
Что через лес бегут вдали.
Прислушался — откуда звук?
Охота трудная была:
Собаки дома, все без сил,
И свита отдыхать пошла.
Так значит, это браконьер!
И вспыхнул гнев, и душу жег,
И он поклялся отомстить
Тому, кто гнать оленя мог.
Не предостерегло вождя
Злых прорицаний волшебство:
Ни предсказателя слова,
Ни вещий сон жены его.
Над ним три ворона кружат
И каркают над головой.
Он — их добыча, он умрет,
Он послан будет им судьбой.
Злой рок дал этим птицам знать,
Когда погибнет тот, кто жил
И здравствовал. Придет конец,
Рекою хлынет кровь из жил.
Слепила ярость. Он пошел —
С собой вассала не позвал, —
Чтоб смело встретить тот конец,
Что Рок ему предназначал.
Под Дубом видели его:
Пошел он к берегу пруда
С застывшей яростью в глазах;
Он не вернулся никогда.
Три дня прошло — и ничего,
Всё господина нет как нет,
В тревоге слуги в лес бегут,
Хотят найти какой-то след.
Вассалы в горы поднялись
И обыскали ближний лес,
Но возвратились в дом ни с чем:
Их вождь, их господин исчез.
Но позже людям он не раз
Привиделся в родных местах:
То он у озера стоял,
То на крутой тропе в горах.
И оживал все время слух,
Хоть страх и сковывал уста:
Крестьянам виделся их лорд.
Все знали: это неспроста.
Старуха-нянька и слуга
Под бледной призрачной луной
Смотрели часто вдаль вдвоем:
Не движется ли дух шальной?
Светилась Кейдера скала,
Звучал там в полночь чей-то стон,
И корчился Проклятый Дуб,
И словно жаловался он.
Простой крестьянин до сих пор
Боится тех ночных теней,
В лесу он слышит мрачный стон
И видит призрак меж ветвей.
За жарким летом десять раз
Колючий следовал мороз;
Глядела леди из окна
Сквозь дымку горьких вдовьих слез.
Но всё надежда в ней жила,
Склоняя разум на обман:
Быть может, жив ее супруг
В тумане чужеземных стран?
Стоял безрадостный ноябрь.
Поля раскисли под дождем,
Был хмур и мрачен Робелл-тракт,
Уныло, сыро все кругом.
С плотины низвергаясь вниз,
Ярился пенистый поток,
Дерев вершины ветер рвал,
Вид неба был суров и строг.
Вдруг въехал всадник в Лланелтид,
Был серый конь так утомлен,
Что под потоками дождя
На холм с трудом взобрался он.
Железный колокол звенит, —
И страж выходит к воротам,
Чтобы узнать, чтобы спросить:
Кто и зачем явился там.
«Веди скорее к госпоже!
Я весть печальную принес
О смелом рыцаре, о ком
Здесь пролито немало слез».
Был виден ужас в лицах слуг,
Как проходил он через холл.
По струнам арфы менестрель
Рукой печальною провел.
Привычно грустен нежный взор,
Средь свиты госпожа сидит.
Пред ней склонил колено гость
И ей такое говорит:
«Когда бы мог надежды луч
Я поддержать в сей мрачный час!
О, как доволен был бы я,
О, как бы речь моя лилась!
О леди, выслушай меня.
Солгать мне не позволит честь.
В незнанье утешенья нет,
Уж лучше горестная весть.
Здесь, друг врага твоей семьи,
Явился Мэйдок пред тобой.
Не гневайся: ведь Глендвир пал,
Навеки он обрел покой.
Теперь познал покой, хотя
Он руку приложил свою
К тому, что силою злых чар
Род Перси весь погиб в бою.
Теперь познал покой, хотя
Отмечен роковой судьбой,
Что не к добру его вела,
Стал смерти Хотспера виной.
И Глендвир наконец бежал
И с глаз людских совсем исчез,
Пустую хижину нашел,
Укрыл его могучий лес.
Одежду пастуха надел —
Познал он голод, ветхий кров
Он, кто всей Кембрией[418] владел
И к славе вел ее сынов!
Он в горе жил и нищете,
Душа осталась в нем жива,
И мне в час смертный он сказал
Проникновенные слова:
„Мне не дает покоя Сил.
Поди к вдове его сейчас,
Чтоб труп его предать земле,
Чтоб не было греха на нас”.
И затуманились глаза,
И дрогнул голос, и рука
Без сил повисла, точно плеть, —
А прежде в бой вела войска!
Как мог я выполнить наказ,
Герою преданность храня?
Ведь вместе с ним я в глушь бежал
И спрятался от света дня.
Я вызвал королевский гнев,
Утратил я страну свою,
И на сирийских берегах
Сражался я в чужом краю.
О, если бы твой муж погиб
В святых местах, за Крест святой!
Нет, в феодальной распре он
Обрел конец бесславный свой.
Увлекся Глендвир: позади
Остались лес его и дом,
И за оленем он скакал,
Азартом пламенным ведом.
Расставив рыжие рога,
Олень в лесу исчез.
А Хоуэл, гневом воспылав,
За ним помчался в лес.
И вмиг на нашего вождя
Обрушил яростную речь
И, оскорбив его, сказал,
Чтоб он готовил в бой свой меч.
И выхватил тут Глендвир меч.
Хотел сдержать поток страстей,
Но вразумительная речь
Лишь разжигает гнев сильней.
Они сошлись. Звенят клинки;
Был каждый опытный боец.
Но Глендвир лютого врага
Смертельно ранил наконец.
Что делать оставалось нам?
Опасно было медлить тут:
Собаки быстро через лес
Сюда вассалов приведут.
При вспышке молнии в ночи
Проклятый Дуб тянулся, гол.
Он руки выставил вперед,
И мрачен был могучий ствол.
"Вот здесь могила!" — крикнул я
(Грешно такое торжество).
Мы взяли мертвого вождя
И бросили туда его».
Девичий крик пронзил весь дом,
И крыша начала дрожать.
А леди, ужаса полна,
Ни слова не могла сказать.
Ее отсутствующий взор
Тусклее делался, мрачней,
И оживали в ней опять
Видения минувших дней...
Пожаром по сухому мху
Промчался этот слух окрест;
Увидеть рыцаря сошлись
Крестьяне из ближайших мест.
Всех к Дубу рыцарь проводил
По влажной глинистой земле,
И кости белые нашли
Крестьяне в сумрачном дупле!
Скелета правая рука
Еще сжимала ржавый меч,
Который в дни былых боев
Срубил голов немало с плеч.
Снесли скелет к монастырю,
И там с молитвою святой
Монахи предали земле —
И злобный дух обрел покой.
А в пятницу после зари
Нельзя к шотландцу приставать:
Ведь просьба сказку рассказать
Швырнет того в холодный пот...
Даосские шени,[419] «Мирные люди» шотландских горцев, напоминают, скорее, скандинавских «дуэргаров»[420] («дуэргов»), чем английских фей. Несмотря на свое имя, они, если не абсолютно зловредны, то по крайней мере обладают дурным характером, неуживчивостью и способностью приносить зло по малейшему поводу.
Вера в их существование глубоко укоренена в сознании горцев; они считают, что феи особенно обижаются на тех смертных, которые о них судачат, или носят излюбленный ими зеленый цвет, или каким-то образом вмешиваются в их дела.
Особенно следует избегать всего такого в пятницу — то ли потому, что этот день посвящен Венере, с которой подземный народ в Германии считается тесно связанным, то ли по какой-то более серьезной причине — именно тогда феи более деятельны и наделены большей властью. Некоторые любопытные подробности касательно народных суеверий горцев можно найти в живописных «Очерках Пертшира» доктора Грэма.[421]
Скажи, ты Франчемонт видал?
Дневник друга, которому посвящена Песнь четвертая поэмы, снабдил меня следующим описанием поразительного суеверия.
«Проезжал хорошенькую деревушку Франчемонт (недалеко от Спо) с романтическими руинами графского замка того же названия. Дорога ведет через восхитительные долины, уровень Которых постепенно повышается; на оконечности одной из них красуется старинный замок, который ныне является предметом множества суеверных легенд. Соседние крестьяне упорно верят, что последний барон Франчемонт поместил в один из склепов замка увесистый сундук, содержащий несметные сокровища из золота и серебра, которые с помощью колдовских чар были отданы во власть дьяволу, и дьявола этого постоянно обнаруживают на сундуке в образе охотника. Любого, достаточно предприимчивого, чтобы дотронуться до сундука, тут же разбивает паралич.
Как-то в склеп привели священника, известного благочестием; он употребил все свое искусство изгонять духов: он пытался убедить его инфернальное величество освободить место, но тщетно: охотник сидел неподвижно. Наконец, тронутый искренностью священника, он сказал, что согласится оставить сундук, если изгоняющий духов подпишет свое имя кровью.
Но священник сообразил, что именно тот имеет в виду, и отказался, так как оным действием он дал бы дьяволу власть над своей душой. Однако, если кто-нибудь сможет найти таинственные слова, сказанные тем, кто прятал сокровище, и произнесет их, дьявол должен немедленно исчезнуть. Я слыхал множество историй подобного рода от крестьянина, который сам видел дьявола в обличье огромного кота».