LXI

Это не поэтическое преувеличение. В некоторых графствах Англии, отличавшихся в стрельбе из лука, действительно использовались стрелы подобной длины. Так, в битве при Блекхите[382] в 1496 году между войсками Генриха VII и корноуолльскими инсургентами, когда Дартфордский мост защищал отборный отряд лучников из армии бунтовщиков, их стрелы, по утверждению Холлиншеда, «были длиной с целый ярд». У шотландцев, согласно Эшему,[383] имелась пословица, что каждый английский лучник несет у себя за поясом двадцать четыре шотландца — намек на его колчан, полный метких стрел.

LXII

Самый полезный air, как называют это французы, это — territerr, в то время как courbettes,[384] cabrioles или un pas et un sault более подходят для лошадей на параде и во время триумфального марша, чем для солдат в бою; тем не менее не могу отрицать, что demivolte с courbettes, при условии если они не слишком высоки, могут приходиться в бою или meslee, ибо, как пишет Лабру в своей книге по искусству верховой езды, «мсье де Монморанси, который владел лошадью, отлично выполнявшей demivolte, шпагой сшиб с коней двух противников на турнире, где встретились многие из первых кавалеров Франции: выбрав время, когда его конь находился на высшей точке courbette, он нанес такой удар, что сила и вес его шпаги поразили обоих всадников одного за другим и обоих вышибли из седла на землю» (Лорд Герберт.[385] О жизни Чербери. С. 48).

LXIII

Шотландские горожане, как и йомены,[387] должны были вооружаться луком и стрелами, мечом, щитом, ножом, копьем или алебардой вместо лука, если их состояние было не менее ста фунтов. Их вооружению надлежало состоять из белых или ярких доспехов. Они носили белые шапки, то есть блестящие стальные шапки без гребня или забрала. По указу Иакова IV смотр их вооружения четырежды в год был обязан проводить олдермен или бейлиф.[388]

LXIV

Напрасно многократные указы призывали крестьянство Шотландии пользоваться луком и стрелами; вместо них повсеместно употребляли копья и алебарды. Защитным вооружением служили им металлические щиты, кольчуги или же обшитые металлическими пластинами кожаные куртки, а орудиями нападения — арбалеты и мушкеты. Согласно Пэттену, все носили мечи отличной выделки; а вокруг шеи повязывали большой платок, предохраняющий «отнюдь не от простуды, но от режущего оружия». В шотландской армии употреблялись также булавы. В старинном стихотворении о битве при Флоддене говорится об одном отряде:

Когда созывали феодальную армию королевства, каждый обязан был явиться с сорокадневным запасом провианта. Если запас расходовался весь, что произошло перед битвой при Флоддене, армия, разумеется, начинала таять. Почти все шотландские военные силы, кроме нескольких рыцарей, тяжело вооруженных конников и легкой кавалерии из жителей порубежья, воевали пешими.

LXV

Все дела большого или малого значения, кем бы они ни вершились, неизменно и неизбежно предварялись вином. Такое предисловие требовалось не только сэру Джону Фальстафу,[389] как бы ни одобрял и ни поддерживал это мистер Брук, ибо сэр Ральф Сэдлер, находясь на должности посла в Шотландии в 1539—1540 годах, удовлетворенно упоминает: «В ту же самую ночь снова явился ко мне так называемый ротсей (герольд) и принес мне вина от короля, и белого, и красного» (Издание Клиффорда. С. 39).

LXVI

Немногим читателям необходимо упоминание об этом поясе, к весу которого Иаков до конца жизни добавлял по нескольку унций. Питскотти предполагает, что Иаков не был убит при Флоддене, основываясь на том, что англичане так и не предъявили никому из шотландцев этот пояс в качестве опознавательного знака.

Личность и характер Иакова описаны в соответствии с трудами лучших наших историков. Его романтическая натура, коя послужила причиной его пристрастия к увеселениям, приближающегося к распущенности, отличалась в то же время истовой набожностью.

Эти склонности составляли иногда странный контраст. Во время приступов набожности он имел обыкновение носить францисканское[390] платье и подчиняться правилам этого ордена; после того как он некоторое время нес епитимью в Стирлинге, он мог снова предаться волне удовольствий.

Возможно также, что он с довольно обычной непоследовательностью поднимал иной раз насмех те самые суеверные обряды, которым в другое время подчинялся. Имеется необычное стихотворение Данбара, очевидно, обращенное к Иакову IV, по случаю одного из монашеских уединений монарха. Это чрезвычайно дерзкая и нечестивая пародия на католическую церковную службу, озаглавленная: «Плач Данбара по королю: Покинуть Стирлинг я молю».

(см. полный текст в Собрании Сиббальда.[391] Т. I. С. 234).

LXVII

Здесь уже отмечалось, что знакомство короля Иакова с леди Хэрон из Форда началось только после его вступления в Англию. Наши историки считают, что именно безрассудная страсть короля, побудившая отсрочки и задержки в военных действиях, привела его к роковому поражению при Флоддене.

Автор «Генеалогии семейства Хэронов» изо всех сил пытается с похвальным пылом защитить леди от всеобщего осуждения. Однако определенно известно, что она курсировала между армиями Иакова и Серрея (см. «Историю» Пинкертона и источники, на которые он ссылается. Т. II. С. 99).

Хэрон из Форда в 1511 году был каким-то образом причастен к убийству сэра Роберта Керра из Сессфорда, воеводы Миддл Марчиз. Оно было совершено его незаконнорожденным братом, Лилберном и Старком — тремя жителями порубежья. Лилберн и Хэрон из Форда были выданы Генрихом Иакову и их заточили в замок Фасткасл, где Лилберн умер. Предлогом для переговоров леди Хэрон с Иаковом отчасти служило освобождение ее мужа.

LXVIII

Королева Франции написала также любовное письмо королю Шотландии, признаваясь ему в любви и давая понять, что она во Франции подвергалась жестоким упрекам, защищая его честь. Она твердо верила, что он вознаградит ее своей королевской поддержкой в нуждах ее, а именно: наберет для нее армию и пройдет по английской земле три фута в ее честь. С этой целью она послала ему кольцо с собственного пальца и четырнадцать тысяч французских крон — оплатить расходы (Питскотти. С. 110). Возможно, этот роковой подарок (кольцо с бирюзой) хранится вместе с мечом и кинжалом Иакова в Геральдической Коллегии, в Лондоне.

LXIX

Арчибальд Дуглас, граф Ангус,[392] человек замечательной силы тела и духа, приобрел популярное имя Надень-На-Кошку-Колокольчик при следующих примечательных обстоятельствах.

Иаков III, на которого Питскотти жалуется, что он больше увлекался «музыкой и возведением построек», нежели охотой с собаками, соколиной охотой и прочими благородными развлечениями, был настолько неразумен, что делал своими фаворитами архитекторов и музыкантов, коих тот же историк непочтительно именует каменщиками и пиликальщиками.

Знатные люди не сочувствовали королю в его преклонении перед изящными искусствами и чрезвычайно негодовали по поводу почестей, дарованных этим лицам, в особенности Кочрейну, каменщику, которого провозгласили графом Маром; и, воспользовавшись удобным случаем, когда в 1482 году король созвал всю армию страны идти в поход против англичан, они ночью собрали совещание в церкви Лодера с целью насильственно убрать этих любимчиков подальше от королевской особы.

Когда все согласились с целесообразностью такой меры, лорд Грей рассказал собранию нравоучительную притчу о мышах, составивших резолюцию о том, что их общине было бы крайне выгодно привязать на шею коту колокольчик, дабы они могли слышать его приближение на расстоянии; но таковая общественная мера, к сожалению, так и не была принята, ибо ни одна мышь не пожелала взять на себя задачу привязать колокольчик.

«Я понял мораль, — сказал Ангус, — но наше намерение не останется неосуществленным из-за отсутствия исполнителя. Я привяжу коту колокольчик».

Остальная часть этой необычной сцены рассказана Питскотти: «Когда все было решено и обговорено, Кочрейн, граф Мар, явился от имени короля на совет, который держали в церкви Лодера, в сопровождении группы военных числом в три сотни легких алебард, все одетые в белые мундиры, увитые черным шнуром, дабы можно было в них узнать людей Кочрейна, графа Мара.

Сам он облачился в черную бархатную куртку для верховой езды, а на шее у него висела тяжелая золотая цепь стоимостью в пятьсот крон и четыре рога, с обоих концов украшенные золотом и шелком, с драгоценным камнем, называемым бериллом, посередине.

Перед собой же оный Кочрейн держал топорик, покрытый позолотою, и позолочены были все его украшения и одеяния, а плащ на нем был из тончайшего полотна и шелка, обвешенный двойными позолоченными цепочками.

Оный Кочрейн был так горд в своем самодовольстве, что не счел он никаких лордов достойными с ним состязаться, а потому он грубо рванулся к церковной двери. Совет спросил, кто он такой, что прерывает их в такое время.

Сэр Роберт Дуглас, лорд Лохлевена, стоял тогда часовым у дверей и спросил, кто это стучит так бесцеремонно.

И ответил Кочрейн: „Это я, граф Мар”, каковая новость весьма обрадовала лордов, потому что они вполне готовы были схватить его, как было заранее назначено.

Тогда граф Ангус поспешно прошел к двери, а с ним — сэр Роберт Дуглас из Лохлевена, чтобы встретить там графа Мара; подошло также много его соучастников, которые считали это необходимым во имя общего блага.

И граф Ангус встретился с графом Маром, когда тот прошел в дверь, и сорвал у него с шеи золотую цепь и сказал ему, что веревка ему больше подойдет.

Сэр Роберт Дуглас в то же время снял с него рог таким же образом и сказал: „Слишком долго он охотился за злом”.

Оный Кочрейн спросил: „Милорды, это вы в шутку или серьезно?”

Они отвечали: „Вполне серьезно, и ты в том убедишься, ибо ты и сотоварищи твои долгое время оскорбляли нашего принца, у коего не будет более к тебе доверия, но ты получишь вознаграждение за свою добрую службу, какое ты заслужил за все прошедшие времена, — так же как и остальные твои последователи”.

При всем этом лорды хранили молчание, пока не послали они несколько вооруженных людей в королевские покои, а с ними двух или трех человек поумнее — сказать королю несколько приятных слов; тем временем захватили они всех королевских фаворитов, увели их и повесили у него на глазах на Лодерском мосту.

Тотчас же привели они Кочрейна, а руки связали ему веревкою, хотя он пожелал, чтобы у него взяли один из шнурков с одежды и им связали ему руки, ибо считал он позором, чтобы руки его были связаны веревкой из конопли, точно у вора.

Лорды ответили, что он предатель и не заслуживает лучшего, и назло ему взяли они волосяную веревку и повесили его на Лодерском мосту, как и его сообщников» (Питскотти, С. 76. Издание Фолио).

LXX

Ангус был стариком, когда решено было воевать с Англией. С самого начала он убежденно выступал против этой меры, а накануне битвы при Флоддене так решительно протестовал против неблагоразумия открытой схватки, что король сказал ему с презрением и негодованием — если он боится, «он может отправляться домой».

Граф при таком непереносимом оскорблении разразился слезами и соответственно удалился, оставив своих сыновей (Джорджа, наследника Ангуса, и сэра Уильяма из Гленберри) командовать его вассалами. Оба они были убиты в этом сражении, вместе с двумя сотнями джентльменов из клана Дугласов.

Старый граф, у коего сердце разбилось от постигшего его семью и его страну несчастья, удалился в монастырь, где скончался примерно через год после сражения при Флоддене.

LXXI

Руины Танталлонского замка занимают высокую скалу, выступающую в Немецкий океан, около двух миль к востоку от Северного Берика. Пока совсем не приблизишься, здания не видно, потому что между ним и сушей уровень земли повышается. Протяженность его окружности значительна, и с трех сторон его ограждают рвы, подходящие к самому морю, а с четвертой стороны ров двойной и очень сильно укрепленный.

Танталлон был главным замком семьи Дугласов, и, когда граф Ангус был изгнан в 1527 году, замок продолжал сопротивляться Иакову V.

Король лично участвовал в штурме его и, для того чтобы его покорить, занял в Данбарском замке, принадлежащем герцогу Олбени, две большие пушки, которые называли, как с похвальной скрупулезностью сообщает нам Питскотти, «Плюющаяся Мег и ее супруг», а также «Два больших стрелка и два средних», или «Две двойные пушки и четыре четверти»; для надежной отправки и возвращения в Данбаре были оставлены заложниками три лорда.

И все же, несмотря на все снаряжение, Иакову пришлось снять осаду, и только впоследствии ему удалось овладеть Танталлоном, благодаря сговору с комендантом Саймоном Папанго.

Когда после смерти Иакова граф Ангус вернулся из изгнания, он вновь стал владеть Танталлоном, и замок действительно предоставил убежище английскому послу при обстоятельствах, сходных с описанными в тексте.

Это был не кто иной, как знаменитый Ральф Седлер; он некоторое время жил там под защитой Ангуса после того, как потерпели неудачу его переговоры о браке малютки Марии и Эдварда VI.[393]

Седлер рассказывает, что, хотя это здание имело небогатую меблировку, оно было достаточно сильно укреплено, чтобы охранять его от злобности его врагов, и что там он почувствовал себя вне опасности. В военной среде говорят, что в старинном шотландском марше звучат такие слова:

Танталлон, наконец, «отзвенел» и был разрушен ковенантерами,[394] так как его хозяин, маркиз Дуглас, был сторонником короля. Замок и баронский титул проданы в начале XVIII столетия президенту суда Далримплу из Северного Бервика тогдашним маркизом Дугласом.

LXXII

На старинном мече, собственности лорда Дугласа, среди большого количества завитушек изображены две руки, указывающие на помещенное между ними сердце, и стоит дата — 1329 год, когда Брюс[395] поручил лорду Дугласу Доброму доставить его сердце в Святую Землю. Вокруг эмблемы начертаны следующие строки (первую строфу цитирует Годскрофт[396] в качестве популярной поговорки своего времени):

Нет столько злата в Шотландии ни у кого,

Сколько у Дугласа у одного.

Неси мое сердце к могиле святой,

И там пусть оно обретает покой.

Бега времен я не замечаю,

Тебе спасенье мое поручаю.

Покуда на троне я Богом храним,

Ты лучшим из подданных будешь моим.

Эта любопытная и ценная реликвия чуть не оказалась утраченной во время гражданской войны 1745—1746 годов,[397] ибо кто-то из армии принца Чарльза[398] унес оный меч из замка Дугласов. Но после того как герцог Дуглас приобрел большое влияние среди сторонников Стюарта, меч был в конце концов возвращен. Он напоминает старинный палаш шотландских горцев обычного размера, отличается прекрасной закалкой и легкостью.

LXXIII

Мартин Шверт (Сворт) — немецкий генерал, который командовал вспомогательными войсками, посланными герцогиней Бургундской с Ламбертом Сименелем.[399] Он потерпел поражение и был убит при Стокфилде. Имя этого немецкого генерала сохранилось благодаря тому, что в его честь назвали поле сражения — Сворт-Мур. В Англии долго пели песни о нем (см. исследование, предваряющее «Старинные песни» Ритсона.[400] С. 61).

LXXIV

Те, кто вменял себе в обязанность верить в то, что в поединке вершится суд Божий, издавна вынуждены были искать объяснения и оправдания для странных и явно ненадежных случайностей таких сражений. Различные хитрости и уловки, используемые теми, кто защищал неправое дело, предполагались достаточными, чтобы превратить его в правое.

Так, в романе «Эмис и Амелион» один собрат по оружию, сражаясь за другого и замаскировавшись его доспехами, клянется, что он не совершал преступления, в котором Стюард, его противник, справедливо, хотя и злобно, обвиняет того, за кого он себя выдавал.

Брантом[401] рассказывает историю об одном итальянце, который вступил в поединок за неправое дело, но, чтобы сделать свое дело правым, бежал от врага при первой же атаке. «Вернись, трус!» — закричал его противник. — «Ты лжешь! — ответил итальянец. — Я вовсе не трус и буду сражаться в этой стычке, пока не погибну, но первое побуждение мое к этому поединку было неправедно, и я покидаю поле битвы». — «Je vous laisse a penser, — добавляет Брантом, — s’il n’y pas de 1’abus la».

В другом месте он говорит, и весьма разумно, об уверенности в победе тех, кто сражался за правое дело:«Un autre abus у avoit-il, que ceux qui avoient un juste subjet de querelle, et qu’on les faisoit jurer avant entrer au camp, pensoient estre aussitost vainqueurs, voire s’en assuroient-t-ils du tout, mesmes que leurs confesseurs, parrains et confidants leurs en respondoient tout-a-fait, comme si Dieu leur en eust donne une patente; et ne regardant point a d’autres fautes passees, et que Dieu en garde la punition a ce coup la pour plus grande, despiteuse, et exemplaire» — «Discours sur les Duels».[402]

LXXV

Эдинбургский крест был любопытным старинным сооружением. Нижняя часть представляла собой восьмиугольную башню, шестнадцати футов в диаметре и около пятнадцати футов высотой. На каждом углу поднималась колонна, а между ними — арка в греческом стиле. Над ними выступала зубчатая стена с башенкой на каждом углу, а между ними — барельефы грубой, но интересной работы.

Над всем этим возвышался сам Крест, колонна из цельного камня в двадцать футов высотой; она завершалась фигурой Единорога.[403] Эта колонна сохранилась на территории имения Драм под Эдинбургом.

В 1754 году магистрат Эдинбурга с согласия лордов — членов судейской коллегии (proh pudor)[404] разрушил этот своеобразный памятник под тем нелепым предлогом, что он загромождает улицу; между тем с одной стороны оставив безобразную массу камней, так называемый Лакенбутс, а с другой стороны — неуклюжее, вытянутое и низкое помещение гауптвахты, которые в пятьдесят раз более громоздки, нежели освященный веками безобидный Крест.

Пока Крест существовал, герольды объявляли с его башен решения парламента, и по сию пору на Хай Стрит, на месте его былого нахождения, отмеченном радиусами, расходящимися от каменного центра, обнародуют всевозможные известия.

(Ныне колонна возвращена на свое место на Хай Стрит).

LXXVI

Этот сверхъестественный вызов упоминается у всех наших шотландских историков. Очевидно, наподобие видения в Линлитгофе, он был попыткой противников войны оказать воздействие на суеверную натуру Иакова IV.

Следующий далее отрывок из Питскотти отличается характерной обстоятельностью и сообщает, кроме того, некоторые любопытные детали об экипировке армии Иакова IV. Мне следует только разъяснить, что Платкок, или Плуток, не кто иной, как Плутон.[405]

Средневековые христиане никоим образом не переставали верить в существование языческих божеств, только почитали их за дьяволов, и Платкок ничуть не обозначал сказочное явление, но был синонимом врага рода человеческого.

«И всё же ни все их предостережения, ни сообщаемые ими странные вести, ни добрые советы не могли отвлечь короля от его тогдашней тщеславной цели и от совершения дурных поступков во имя ее; они, наоборот, еще ускорили его поездку в Эдинбург, где он запасся провиантом и снабдил свою армию, чтобы вести людей в назначенный день, дабы они соединились у Борроу-Мур или у Эдинбургской стены, со всем вооружением: семью пушками, называемыми Семью Сестрами и отлитыми Робертом Бортвиком, пушечным мастером, которые он подвез из Эдинбургского замка, с другой малой артиллерией, ядрами, порохом и со всем, чем мог снабдить их пушечный мастер.

Пока они продвигались со своей артиллерией, а их король находился в аббатстве, в полуночный час — у Эдинбургского рыночного Креста послышался крик, возглашавший, что предлагает всем сдаться, и звучало имя объявителя сего — Плоткока; и хотел он, дабы все мужчины, и лорды, и графы, и бароны, и все честные джентльмены города (каждый человек назван был по имени), — чтобы все они явились в течение сорока дней пред повелителем своим, там, где он назначит, а не то постигнет их наказание за непослушание.

Но выкрикивались ли эти призывы всуе, праздными ли ночными гуляками, или же просто пьяными, или каким-то духом, — не могу сказать по правде; но было мне объяснено, что некий городской житель, мистер Ричард Лоусон, будучи в дурном настроении, вышел на лестницу своей галереи, выходящую к Кресту, и, слыша этот голос, который всех вызывал, решил, что это, должно быть, чудо, и крикнул слуге принести ему кошелек, и когда тот доставил оный, вытащил оттуда крону и швырнул на ступеньки со словами: „Протестую против этого голоса, против возвещенного суда и приговора, и да пребудет со мной милость Господня, а также милость сына его Иисуса Христа”.

Поистине автор сего, который побудил меня описать этот призыв, был джентльмен-землевладелец, в ту пору достигший двадцати лет от роду, и находился он в городе во время вышеописанного призыва; и клятвенно заверял он меня, что впоследствии, когда разразилось сражение, не спасся ни один человек, упомянутый в этом призыве, кроме того единственного, кто высказал тогда свой протест, а весь прочий поток людей погиб на поле брани вместе с королем».

LXXVII

Это относится к катастрофе реального Роберта де Мармиона в царствование короля Стефана.[406] Уильям из Ньюбери[407] приписывает ему некоторые черты моего вымышленного героя: «Homo bellicosus, ferocia et astucia fere nullo suo tempore impar».[408]

Изгнав монахов из церкви Ковентри, барон вскоре испытал на себе силу божественного суда — так, без сомнения, те же самые монахи называли постигшее его несчастье.

Во время феодальной войны с графом Честером, когда Мармион скакал в бой во главе своего войска, его лошадь упала, споткнувшись о тело одного из графских вассалов; всадник при падении сломал бедро, а солдат-пехотинец отрубил ему голову, прежде чем он успел получить какую-либо помощь. Вся эта история рассказана Уильямом из Ньюбери.