V

Разрушенный замок Норем (в древности называвшийся Аббанфордом) расположен на южном берегу Твида, миль на шесть выше Берика,[231] там, где река все еще служит границей между Англией и Шотландией. Протяженность его развалин, равно как и историческое значение, показывают, что он был средоточием великолепия и могущества. Там находилась резиденция Эдварда I,[232] когда он был назначен третейским судьей в споре относительно наследования шотландского трона.

Этот замок захватывали и вновь отвоевывали во время войн между Англией и Шотландией, и едва ли случались такие сражения, где бы он не представлял собой главное место действия. Замок Норем расположен на крутом берегу, который нависает над рекой. Подвергаясь частым осадам, он то и дело нуждался в восстановительных работах.

В 1164 году его почти полностью перестроил Хью Падси, даремский епископ,[233] который добавил к замку большую башню, или донжон (см. следующее примечание); несмотря на это, король Генрих II[234] в 1174 году отвоевал замок у епископа и передал хранение его Уильяму де Невиллю.

После этого король ввел туда свои войска, и замок стал считаться королевской крепостью. Смотрителями этого замка (или капитанами его гарнизона) часто служили Греи из замка Чиллингем; все же, так как замок был расположен в приходе Святого Катберта (см. комментарии XXXI), он до самой Реформации[235] считался собственностью Даремской епархии.

Затем он переходил из рук в руки. После объединения корон[236] он был собственностью сэра Роберта Кэри (впоследствии графа Монмутского) в течение всей его жизни и жизни двоих его сыновей. Позднее, по вступлении на престол короля Иакова, Кэри продал замок Норем Джорджу Хоуму, графу Данбарскому, за шесть тысяч фунтов (см. об этом в его любопытных мемуарах, опубликованных мистером Констеблем из Эдинбурга).[237]

По словам мистера Пинкертона,[238] в Британском музее хранятся интересные воспоминания Дакров[239] о состоянии Норемского замка в 1522 году, вскоре после битвы при Флоддене (Б-6, 216). Донжон объявляется неприступным: «Провизии там три бочки соленых угрей, сорок четыре коровьих туши, три бочки соленого лосося, сорок четвертей зерна; кроме того, поблизости от стены замка пасется множество коров и четыреста голов овец; остается только приделать перья ко многим стрелам, да требуется хороший мастер по изготовлению стрел» (История Шотландии. Т. II. С. 201).

В настоящее время руины замка и внушительны, и живописны. Они состоят из большой разрушенной башни со многими сводами и остатков других построек, расположенных на большой площади за внешней стеной.

VI

Возможно, нет необходимости напоминать моим читателям, что донжон в собственном смысле этого слова — самая укрепленная часть феодального замка: высокая квадратная башня со стенами неимоверной толщины, расположенная в центре других строений, от которых, однако же, она обычно отделена. Если враг занимал внешние оборонительные сооружения, сюда отступал гарнизон, чтобы из последних сил держать оборону.

Сам донжон состоял из большого холла и главных парадных комнат для торжественных случаев, а также крепостной тюрьмы; отсюда происходит современное, ограниченное по смыслу употребление самого слова «тюрьма».

Дюканж[240] (Voce Donjo[241] ) справедливо предполагает, что название происходит от того, что такая башня обычно строилась на холме, который по-кельтски называется DUN.

Борлез[242] же считает, что слово это связано с английским darkness — темнота, так как в этих комнатах темно и их фигурально называли темницами, связывая таким образом происхождение современного слова со старым.

VII

В средние века художники Милана прославились искусством изготовления оружия, как следует из приведенного ниже отрывка, в котором Фруассар[243] рассказывает о приготовлениях, сделанных графом Герфордом, будущим королем Генрихом IV,[244] и Томасом, герцогом Норфолькским, графом-маршалом, к предполагаемому поединку в Ковентри.[245] «Эти два лорда обильно запасли все необходимое в сражении; и граф Дерби отправил послов в Ломбардию, чтобы получить оружие у сэра Галеаса, герцога Миланского.

Герцог с радостью исполнил просьбу и предоставил рыцарю по имени сэр Фрэнсис, приехавшему с этим поручением, выбрать оружие для графа Дерби. Когда он отобрал все, что хотел (из кованого оружия и кольчуг), герцог Миланский из сильной любви к графу приказал четырем лучшим оружейникам Милана сопровождать рыцаря в Англию, дабы граф Дерби получил возможность вооружиться наилучшим образом» (Фруассар. Т. IV. С. 597).

VIII

Гребень шлема и девиз Мармиона заимствованы из следующей истории. Сэру Дэвиду де Линдзи,[246] первому графу Крофорду, среди прочих высокопоставленных джентльменов во время визита его в Лондон в 1390 году нередко сопутствовал сэр Уильям Делзелл, который, согласно Бауэру,[247] на коего я и ссылаюсь, отличался не только мудростью, но и живым остроумием.

Когда ему случилось быть при дворе, он увидел там сэра Пьера Куртенэ, английского рыцаря, прославившегося красотою и владением копьем. Во дворце он красовался при полном параде, принарядившись в новый плащ с вышитой на нем эмблемой: соколом, сопровождаемым следующим двустишием:

Шотландский рыцарь, будучи шутником, на другой день появился точно в таком же наряде, как у Куртенэ, но вместо сокола на плаще у него была вышита сорока — с девизом, остроумно пародирующим хвастливую надпись сэра Пьера:

Такое публичное оскорбление можно было искупить только в поединке на острых копьях. Во время этого поединка Делзелл оставил свой шлем незавязанным, так что при первом прикосновении копья противника шлем сдвинулся, и обладатель его при столкновении избежал удара.

Так произошло дважды, а при третьем столкновении красавец Пьер де Куртенэ потерял два передних зуба. Так как англичанин горько жаловался на мошенничество Делзелла, который намеренно не завязал шлем, шотландец согласился сделать еще шесть попыток: каждый участник состязания вручает королю двести фунтов, с тем чтобы их конфисковали, если во время поединка будет обнаружено какое-либо мошенничество.

Когда пришли к соглашению на этот счет, хитрый шотландец потребовал, чтобы сэр Пьер вдобавок к потерянным зубам согласился выколоть себе один глаз, так как сам Делзелл потерял один глаз в сражении при Оттербурне.[248]

Из-за того что Куртенэ отказался от такого уравнивания оптических возможностей, Делзелл потребовал конфискации денег в свою пользу, и после долгих споров король присудил ему эти деньги, говоря, что он превзошел англичанина в остроумии и в доблести. Читатель, вероятно, увидит в этом своеобразный образец юмора тех времен. Подозреваю, что Жокей-клуб получил бы от Генриха IV другое решение.

IX

Лорд Мармион, главный герой настоящего романа, полностью вымышленный персонаж. Правда, во времена оны фамилия Мармионов, лордов Фонтеней, в Нормандии была знаменита: Роберт Мармион, лорд Фонтеней, выдающийся спутник Вильгельма Завоевателя,[249] получил в дар замок и город Тэмуорт (Темворт), а также замок Скривелбей в Линкольншире; одно из этих благородных владений (или все они) было получено за почетную должность королевского защитника, подобную той, которую предки Мармиона несли при герцогах Нормандских.

Но после того как замок и поместье Тэмуорт последовательно прошли через руки четырех баронов, начиная от Роберта, фамилия оборвалась на Филипе де Мармион, который скончался на двадцатом году царствования Эдварда I, не оставив мужского потомства.

Замок Тэмуорт унаследовал Александр де Фревиль, который женился на Мазере, внучке Филипа. Болдуин де Фревиль, потомок Александра, в царствование Ричарда I[250] на основании своего мнимого владения замком Тэмуорт требовал звания королевского защитника и прав на исполнение связанной с ним службы, а именно: в день коронования въехать в полном вооружении на арабском скакуне в Вестминстер-Холл и вызвать там на поединок любого, кто станет отрицать королевский титул.

Но эта должность была передана сэру Джону Даймену, которому поместье Скривелбей досталось через другую сонаследницу Роберта де Мармиона, и все еще продолжает оставаться в этой семье, представитель которой — наследственный защитник Англии по сей день. Семья Фревиля вместе с ее владениями влилась в семью графа Феррара.

Таким образом, я вовсе не придумал новую семью, но только оживил титулы старой в воображаемом персонаже. Именно один из представителей семьи Мармиона в царствование Эдварда II[251] выполнил тот рыцарский подвиг перед Норемским замком, который епископ Перси[252] вплел в свою прекрасную балладу «Уортвортский отшельник». Леланд[253] так рассказывает эту историю:

«Шотландцы дошли до границ Англии, разрушили замки Уэрн и Херботел и вторглись во многие из пограничных земель Нортумберленда.[254]

В это время Томас Грей и его друзья защищали от шотландцев замок Норем.

Поразительно, какой огромный ущерб причинили за одиннадцать лет голод и военные действия в Нортумберленде, и шотландцы так возгордились, когда захватили Берик, что англичан просто ни во что не ставили.

Около этого времени огромный пир устроили в Линкольншире, куда съехалось множество джентльменов и леди; и одна из этих леди привезла с собой воинский шлем с очень красивым золотым гребнем. Привезла она его Уильяму Мармиону с письмом и предписанием от ее госпожи, что ему надлежит отправиться в самое опасное место Англии и там сделать так, чтобы шлем был замечен и прославлен. И отправился он в Норем, куда через четыре дня явился Филип Мурбей, капитан Берика, и было в его отряде сорок вооруженных мужчин, цвет бойцов на шотландской границе.

Узнав об этом, Томас Грей, капитан Норема, привел свой гарнизон и выстроил перед стеной замка, а позади шел Уильям, богато снаряженный, весь сверкая золотом, и красовался на нем шлем, подарок его леди.

Тогда Томас Грей сказал Мармиону:

— Сэр рыцарь, ты пришел сюда, чтобы прославить свой шлем: оседлай же своего коня и поезжай, как подобает мужчине, на врагов своих, которые здесь близко, и да покинет меня Бог, если я не выручу твое тело живым или мертвым, а иначе я сам за это погибну.

После чего тот взял коня и поскакал в самую гущу врагов, а они накинули на него путы и сбросили с седла наземь.

Тогда Томас Грей со всем своим гарнизоном кинулся на шотландцев, и стали они врагов рубить и так сильно ранили их и их лошадей, что те были разбиты, а Мармион, сильно пострадавший, вернулся в седло и вместе с Греем долго преследовал шотландцев. Взяли пятьдесят дорогих лошадей, и женщины Норема привели их к пешим слугам, чтобы те присоединились к погоне».

X

«Слава, слава»[255] — это был клич, которым герольды и услужающие замка имели обыкновение отвечать на щедрые подарки, полученные от рыцарей. Стюарт из Лорна приводит балладу, в которой скупость Иакова V[256] и его придворных сатирически изображается при помощи иронического рефрена:

Герольды, как и менестрели, принадлежали к тем, кому позволялось притязать на щедрость рыцарей. Герольды вели хронику их подвигов и, как в приведенном тексте, объявляли об этих подвигах громогласно при каждом подходящем случае.

В Берике, Нореме и других значительных пограничных крепостях обычно жили герольды, неколебимая репутация которых делала их единственными людьми, кого можно было с полной уверенностью отправить по необходимым дипломатическим поручениям. Об этом упоминается в строфе 21.

XI

Если бы точность имела какое-нибудь значение в вымышленном повествовании, имя этого кастеллана должно было быть Уильям, ибо Уильям Хэрон Форд был мужем знаменитой леди Форд, чьи роковые чары, как говорят, весьма дорого обошлись Иакову IV.[257] Более того, упомянутый Уильям Хэрон был в предполагаемый период узником в Шотландии, когда его выдал шотландцам Генрих VIII[258] за участие в убийстве сэра Роберта Кера из Сессфорда.[259] Жена Хэрона, о которой в тексте говорится, что она живет при шотландском дворе, на самом деле обитала в собственном замке в Форде (см. любопытную «Генеалогию рода Хэрон» сэра Ричарда Хэрона).

XII

Эта старая нортумбрийская баллада[260] была записана в исполнении восьмидесятилетней женщины, матери рудокопа из Элстон-Мура; записал ее служащий местного свинцового рудника, который сообщил текст моему другу и корреспонденту Р. Сэртису,[261] эсквайру, из Мэйнфорта. По словам старухи, она не слышала эту балладу много лет, но, когда была девчонкой, ее, бывало, распевали по случаям общего веселья, «до того, что крыша звенела».

Чтобы сохранить эти небезынтересные, хотя неприхотливые стихи, я помещаю их здесь. Комический оборот, приданный в них побоищу, выражает дикое и беспорядочное состояние общества, в котором убийство было не только делом обычным, но в отдельных случаях считалось крайне удачной шуткой. Построение этой баллады напоминает «Драку в Сьюпорте».[262] Здесь такие же неправильные строфы и беспорядочный припев.

Для объяснения этой старинной песенки мистер Сэртис снабдил меня следующими пояснениями. Виллимотсвик — главное имение древней семьи Ридли, расположено двумя милями выше слияния рек Аллон и Тайн. Это было укрепленное здание, о чем свидетельствует все еще хорошо сохранившаяся удлиненная башня.[265] Это здание долгое время находилось во владении семейства Блеккеттов.

Неуклюжий Дик — отнюдь не эпитет, намекающий на неуклюжую верховую езду, но обозначает Ричарда Ридли из Хардрайдинга (в переводе — неуклюжая езда. — Примеч. переводчика) — поместья другой семьи, носящей это имя.[266] Эта резиденция во времена Карла I[267] была продана за долги, наделанные лояльности ради ее владельцем, прямым предком сэра Мэтью Ридли.

Уилл из Во — вероятно, Уильям Ридли из Уоллстауна, названный так по своему расположению на Великой Римской Стене.[268]

Тирволл — замок, от которого происходит название клана Тирволл, расположен на маленькой речке Типпел, недалеко от западной границы Нортумберленда. Он стоит близко от Стены, а название пошло от того, что крепостной вал был пробит поблизости от него.

Замок Фитерстон находится южнее Тайна, неподалеку от Элстон-Мура. Элбани Фитерстонхоу — глава старинной фамилии, сделался заметной фигурой в царствование Эдварда VI.[269] Вражда между Ридли и Фитерстонами привела к тем последствиям, о которых рассказывается в балладе:

«24 Oct. 22de Henrici 8vi. Inquisitio capt. apud

Hautwhistle, sup. viwum corpus Alexandri Featherston, Gen. apud Grensilhaugh felonice interfecti, 22 Oct. per Nicolaum Ridley de Unthanke, Gen. Hugon Ridle, Nicolaum Ridle, et alios ejusdem nominis».

Фитерстоны в долгу не остались, ибо мы узнаем, что «36to Henrici 8vi. Utlagatio Nicolai Fetherston, ac Thome Nyxson &c. &c. pro homicidio Will Ridle de Morale».[270]

XIII

История Перкина Уорбека,[271] или Ричарда, герцога Йоркского, хорошо известна. В 1496 году его с почетом принимали в Шотландии, а Иаков IV, сговорив за него свою родственницу, леди Кэтрин Гордон, объявил Англии войну, поддерживая его претензии. В ответ на вторжение в Англию Серрей вступил в Берикшир во главе многочисленного войска, но отступил, захватив незначительную крепость Эйтон.[272] Форд[273] в своей драматической хронике о Перкине Уорбеке подробно живописует это вторжение:

XIV

Гарнизоны английских замков Ворка, Норема и Берика были, как легко можно представить, весьма хлопотливыми соседями для Шотландии. Сэр Ричард Мейтленд[276] из Ледингтона написал поэму под названием «Утешение слепого барона»; в ней описывается, как было разграблено поместье Блайта в Лодердейле Роулендом Фостером, капитаном Ворка, которого сопровождал отряд из трехсот человек. Они нанесли урон рыцарю-поэту, угнав у него пять тысяч овец, двести коров, тридцать коней и кобылиц; да еще сожгли всю мебель Блайта стоимостью в сто шотландских фунтов, 6 шиллингов 8 пенсов и взяли все, что только можно было вынести.

Это произошло 16 мая 1570 года (упомянутый сэр Ричард был тогда в возрасте семидесяти четырех лет, и он ослеп), в мирное время, когда нигде в этой местности не могли ожидать ничего подобного. «Утешение слепого барона» содержит целый ряд каламбуров, связанных со словом «блайт»,[277] названием поместья, таким образом разграбленного. Как у Джона Литтлуита, у него «в самом несчастье сохранилась некоторая самонадеянность — несчастная самонадеянность».

Последняя строка текста содержит фразу, с помощью которой пограничные жители с издевкой ставили в известность, что они сожгли дом. Когда Максвеллы в 1685 году спалили замок Лохвуд, они заявили, что сделали это для того, чтобы леди Джонстон «было светло, когда она станет застегивать свой капюшон». И фраза эта вполне соответствовала действительности, потому что в одном письме (ссылку на которое я где-то потерял) граф Нортумберлендский пишет королю и Совету, что в полночь он одевался в Воркворте при свете пламени от соседних деревень, подожженных шотландскими мародерами.

XV

Этот священник, по-видимому, был сродни Уэлшу, викарию Св. Томаса из Экзетера,[278] вождю корнуэльских инсургентов в 1549 году.[279] «В этом человеке, — говорит Холлиншед,[280] — было много хорошего. Он был невысокого роста, но хорошо и крепко сложен, был очень искусным борцом, хорошо стрелял и прекрасно владел луком и арбалетом. Он умел обращаться и с ружьем. Он был смелым и искусным охотником и принадлежал к людям, которые ни за что не допустят, чтобы их провели на мякине. Он был отличным товарищем во всяких физических упражнениях, славился вежливостью и мягкостью. Происхождение вел от хорошего честного рода, родился в Пеневерине в Корнуэлле; а все же в этом бунте он сделался капитаном и основным деятелем» (4-е изд. Т. IV. С. 958). Этот образцовый священник имел несчастье быть повешенным на шпиле своей собственной церкви.

XVI

«Святая Розали происходит из Палермо и родилась в весьма благородной семье. Будучи юной, она питала столь сильное отвращение к соблазнам этого мира, что избегала разговоров с мужчинами, приняв решение целиком посвятить себя Всемогущему Господу; по божественному наитию она покинула отцовский дом, никогда более о ней ничего не слыхали, покуда тело ее не нашли в скалистом ущелье, среди почти неприступных гор, где теперь построена часовня; и утверждали, что была Розали принесена сюда руками ангелов, ибо место это прежде, во времена этой святой, было еще менее досягаемо, и даже теперь путь туда весьма тяжел, крут и опасен для жизни. В таком ужасном месте эта святая женщина жила великое множество лет, питаясь только тем, что росло на голой скале, тем, что она могла найти там. Она заползла в ужасное узкое ущелье в скале, куда всегда затекала вода и стояла страшная сырость, и грот этот был для нее убежищем в уединении и молитвах; она даже протерла коленями некое место в скале, и теперь оно открыто для всех, кто приезжает сюда. Посвященная ей часовня весьма богато украшена, и в том месте, где было обнаружено тело святой, сразу под узкой щелью в поверхности скалы, нарочно открытой, как я уже сказал, прекрасная мраморная статуя изображает святую Розали, простертую ниц; она огорожена решеткой из железа и меди; и над ней встроен алтарь, на котором служат мессу» (Джон Драйден[281] (сын поэта), «Путешествие на Сицилию и на Мальту». С. 107).

XVII

Брат Джон понимал усыпляющее действие своих четок так же точно, как его тезка из Рабле: «Но Гаргантюа никак не мог уснуть, как он ни ворочался с боку на бок. И тогда монах сказал ему: „Никогда не сплю я так крепко, как на проповеди или во время молитвы; так давай теперь начнем, я и ты, семь покаянных псалмов”, как только они дошли до „Beati Quorum”,[282] оба они уснули, как один, так и другой».

XVIII

Паломник (в противоположность пилигриму) имеет одно-единственное в жизни занятие — посещать разные святые места, путешествуя беспрерывно и живя подаянием, в то время как пилигрим возвращается к себе домой к своим обычным занятиям после того, как выполнит свой долг, посетив одну определенную святыню, цель его путешествия.

XIX

Святому Регулюсу (по-шотландски — Святой Рул), монаху из Патре,[283] что в Ахайе, явилось предостерегающее видение, — как говорят, в 370 году — ему было велено плыть на парусах к западу, пока не пристанет он к Сент-Эндрюсу[284] в Шотландии, где он и построил церковь и башню. Последняя еще стоит, и хотя можно сомневаться в точной дате постройки, она без сомнения является одним из самых древних сооружений Шотландии. Напротив замка архиепископа Сент-Эндрюса находится пещера, которая носит имя этого набожного человека. Добраться до нее трудно, и скала, в которой она прорублена, омывается Немецким океаном.[285] Она почти круглая, около десяти футов в диаметре и имеет такую же высоту. С одной стороны ее находится нечто вроде каменного алтаря, с другой — отверстие, ведущее во внутреннюю пещеру, где, очевидно, спал несчастный аскет, обитавший в этом жилище. Во время полного прилива входить и выходить практически невозможно. Так как Регулюс первым занял главную епархию в Шотландии и обратил в христианство окрестных жителей, он имел некоторые основания жаловаться на то, что древнее название Киллрул (Cella Reguli)[286] было вытеснено, пусть даже в пользу Святого — хранителя Шотландии. Причина изменения названия заключалась в том, что, как говорят, Святой Рул привез в Шотландию мощи Святого Эндрюса.

XX

Святой Филан был шотландским святым, пользовавшимся некоторой известностью. Хотя католицизм среди нас — предмет ненависти, все же в простонародье сохранились некоторые связанные с ним предрассудки. В Пертшире имеется несколько колодцев и источников, посвященных Святому Филану, которые до сих пор являются местами паломничества и жертвоприношений (даже со стороны протестантов). Они считаются очень действенными для излечения сумасшествия; еще сравнительно недавно безумцев привязывали к Святому камню и оставляли на всю ночь, веря, что Святой излечит и освободит их до наступления утра (см. некоторые примечания к «Песням шотландской границы»[287]).