Deteriores omnes sumus licentia.

Из всевозможных форм упадка, обнаруживающихся в поэтическом искусстве нынешнего века, ни один так не поражает наше чувственное восприятие, как опасное вырождение гармоничной строгости метра, украшавшей поэзию наших ближайших предков. Сам по себе этот метр образует неотъемлемую часть любой подлинной поэзии и выступает в роли принципа, отменить который не могут даже суждения очередного Аристотеля или заявления такого же очередного Платона. Как старые критики, такие как Дионисий Галикарнасский, так и современные философы, такие как Гегель, утверждали, что просодия в поэзии является не только необходимым атрибутом, но и самой основой; в действительности Гегель, в качестве фундамента любого поэтического творения, ставил метр даже выше метафорического воображения.

Сходным образом проследить метрический инстинкт может и наука, причем до самой зари человечества, а может, и до еще более ранних доисторических времен, когда обезьяна еще не до конца превратилась в человека. Природа как таковая представляет собой непрерывную череду размеренных импульсов. Постоянное повторение времен года и появление лунного света, наступление и окончание дня, морские приливы и отливы, биение наших сердец и пульс, ступающие одна за другой ноги во время ходьбы и бесчисленное количество других примеров, для которых характерно подобное постоянство, – все эти явления, взятые вместе, способствовали развитию в мозгу человека чувства размера, проявляющегося у народов как совсем диких, так и в высшей степени образованных. Следовательно, стихотворный размер представляет собой не искусственную уловку, как нам в большинстве случаев представляют сторонники радикализма, а самое естественное и неизбежное украшение поэзии, которое с течением веков не рушится или приходит в упадок, а лишь оттачивается и развивается.

Подобно другим инстинктам, у всякого племени чувство размера проявляется по-разному. Дикари демонстрируют его, танцуя под звуки примитивного барабана; варвары основывают на нем свои религиозные и прочие песнопения; цивилизованные народы пользуются им для сочинения виршей, в виде либо количественной метрической размерности, как в греческой и римской поэзии, либо ритмического рисунка ударений, как в поэзии английской. Таким образом, метрическая строгость представляет собой не просто нарочитое выпячивание орнамента в виде какой-то мишуры, но логическое развитие самых что ни на есть природных источников.

Как заявляет в своей недавней статье об «Абсолютизме в искусстве» (майский выпуск «Зеркала») миссис Дж. У. Реншоу, сверхсовременный поэт категорично придерживается мнения, что трубадур, руководствующийся подлинным вдохновением, должен воспевать свои чувства независимо от форм языка, позволяя каждому сиюминутному импульсу вносить изменения в ритмику его изложения, и смело жертвовать рассудком в угоду «утонченному безумию» порывов его настроения. В основе подобных воззрений, вполне естественно, лежит предположение о том, что поэзия надинтеллектуальна; что выражение «души» выше разума и его заповедей. Не оспаривая эту сомнительную теорию, в этой ситуации следует заметить, что обвести законы природы вокруг пальца не так-то просто. Как бы подлинная поэзия ни превосходила творения ума, она все равно обязана подчиняться естественным законам, которые носят универсальный и неизбежный характер. По этой самой причине критику допустимо выступать с позиций ученого и постигать различные строго определенные формы, посредством которых ищут своего выражения эмоции. По сути, мы практически подсознательно чувствуем, что определенные метрические формы подходят для выражения тех или иных типов мысли, а внимательному прочтению незрелого или выходящего за общепринятые нормы стихотворения зачастую вдруг мешают неоправданные отклонения, на которые автор решается либо по неведению, либо идя на поводу своего извращенного вкуса. Нас, вполне естественно, поражает, когда серьезный предмет обряжают в одежды анапеста, а возвышенную, пространную мысль излагают короткими, руб леными строками. Именно последний недостаток так отвращает нас от перевода «Энеиды», выполненного Джоном Конингтоном, несмотря на его подлинную академичность.

Что в действительности сторонники радикализма с таким сладострастием упускают из виду в своих эксцентричных излияниях, так это единство мысли. Яростно прыгая от одного аляповатого метра к другому, и так без конца, они напрочь игнорируют подспудную согласованность каждого их стихотворения. Может меняться сцена, может создаваться другая атмосфера, однако поэма в состоянии нести только один конечный посыл, и для реализации этой высшей, фундаментальной цели в обязательном порядке следует выбирать только один размер и далее неукоснительно его придерживаться. Чтобы соответствовать незначительным вариациям в тоне стихотворения, одного-единственного метра с лихвой хватит для того, чтобы обеспечить подобное разнообразие. Наш главный, но сегодня досадно забытый стихотворный размер, известный как героический дистих, может принимать бессчетное количество выразительных оттенков, для этого нужно лишь должным образом подбирать слова, располагая их в правильном порядке, и в каждой строке выдерживать цезуру, то есть паузу.

В своей 38-й лекции доктор Блэр[47] с восхитительной ясностью объясняет, иллюстрируя на примерах, насколько важно расположить в нужном месте цезуру, чтобы изменить течение героического дистиха. Разнообразить стихотворение также можно, изредка и с большой осторожностью отступая от метра, играющего в данном произведении роль основного. В общем случае это делается без нарушения членения на слоги, чтобы сей прием никоим образом не портил доминирующий размер и не затмевал его собой.

Из всех притязаний сторонников радикализма самым любопытным является утверждение о том, что подлинное поэтическое рвение никогда нельзя втиснуть в рамки правильного метра и что длинноволосый, сверкающий дикими глазами всадник, оседлавший Пегаса, обязан в первозданном виде навязывать мучающейся публике свои смутные концепции, которые проносятся в его возвышенной душе, образуя в ней благородный хаос. Да, в редкую годину вдохновения и в самом деле следует работать над совершенствованием, не обременяя себя словарями грамматики или рифм, это совершенно очевидно; но не менее очевидно и то, что наступающий впоследствии час более спокойного созерцания в высшей степени пользительно посвятить правкам, чтобы придать произведению окончательный блеск. В «язык сердца» обязательно нужно вносить ясность, чтобы он был понятен и сердцам других, в противном случае его суть навсегда останется уделом лишь того, кто его сотворил. Если же умышленно отбрасывать естественные законы метрической структуры, то читатель неизбежно будет обращать внимание не на душу стихотворения, а на его странную одежку, явно ему не подходящую. Чем ближе к совершенству метрический размер, тем меньше бросается в глаза само его присутствие; поэтому, если поэт стремится добиться в своем деле высшего признания, стихи ему следует сочинять так, чтобы ничто не мешало их пониманию.

Тлетворное влияние пренебрежения метрическим стихосложением на молодое поколение поэтов не поддается никакому измерению. Эти новоиспеченные служители муз, еще не набравшиеся достаточно опыта, чтобы отличать свою собственную безыскусную непродуманность от взлелеянной чудовищности просвещенного, но радикального стихотворца, начинают с недоверием относиться к традиционной критике и считать, что для их собственного развития не требуются навыки ни в грамматике, ни в риторике, ни в использовании метра. В итоге мы получаем результат, в данном случае единственный из всех возможных – плеяду противных, упрямых и крикливых сочинителей то ли прозы, то ли стихов, которые мечутся между двумя этими литературными жанрами, вбирая в себя пороки и того и другого и напрочь забывая о присущих каждому из них добродетелях.

С другой стороны, когда за идеальную естественность доведенного до совершенства метра кто-то удостаивается заслуженной награды, тотчас должна неизбежно следовать благотворная реакция, осуждающая царящий ныне хаос, чтобы немногочисленные оставшиеся еще поборники консерватизма и хорошего вкуса могли по праву сохранить в душе последнюю, неувядающую надежду разобрать в хоре современных лир величавую героику Поупа, величественный белый стих Томсона, лаконичный восьмисложный стих Свифта, звучные катрены Грея, равно как и убедительные анапесты Шеридана и Мура.