Легкий дневной дождь вывел меня из оцепенения в заросшей кустарником железнодорожной выемке, а когда я, пошатываясь, вышел на шоссе, то не увидел в свежей грязи никаких следов. Рыбный запах тоже пропал. На юго-востоке неясно вырисовывались разрушенные иннсмутские крыши и покосившиеся шпили, но нигде в пустынных солончаках вокруг я не видел ни единого живого создания. Часы мои еще шли и показывали, что уже был час дня.

Действительность, что я пережил, представлялась в моем сознании крайне неопределенной, однако я чувствовал, что в глубине ее скрывается нечто совершенно отвратительное. Мне требовалось убраться из Иннсмута с его злобной тенью, посему я попробовал оценить, есть ли во мне, стесненном и утомленном, еще силы к передвижению. При всей слабости, голоде, ужасе и замешательству я обнаружил, что способен идти после столь долгой передышки, и медленно двинулся по грязной дороге на Роули. Еще до наступления вечера я был в деревне, где смог перекусить и одеться в более приличное. Затем сел в ночной поезд до Аркхема, и на следующий день долго и обстоятельно беседовал там с чиновниками; это же позднее повторил и в Бостоне. Главный итог сих бесед теперь известен общественности, и хотелось бы мне, нормальности ради, чтобы рассказать больше было нечего. Возможно, это мною овладевает безумие, и все-таки куда больший ужас – или большее чудо – еще тянется ко мне.

Как нетрудно представить, я отказался от большинства спланированных мест остальной части своего тура – от видовых, архитектурных и антикварных удовольствий, на кои я так рассчитывал. Как не посмел я и взглянуть на то причудливое украшение, которое, как говорили, хранилось в музее Мискатоникского университета. Тем не менее свое пребывание в Аркхеме я скрасил собранием некоторых генеалогических сведений, которые давно тщился раздобыть, поистине грубые и обрывочные данные, однако они могли здорово пригодиться позднее, когда у меня найдется время их сопоставить и систематизировать. Куратор исторического общества, мистер Э. Лапем Пибоди, оказался весьма любезен и помог мне, выразив необычайный интерес, когда я сообщил ему, что я внук Элизы Орн из Аркхема, которая родилась в 1867 году и в возрасте семнадцати лет вышла замуж за Джеймса Уильямсона из Огайо.

Судя по всему, мой дядя по материнской линии побывал там за много лет до меня, ведя поиски, весьма подобные моим, а семья моей бабушки слыла чем-то вроде местной диковинки. Брак ее отца, Бенджамина Орна, как сообщил мистер Пибоди, широко обсуждался сразу после Гражданской войны по причине особенно загадочного происхождения невесты. Считалось, что она осиротелая Марш из Нью-Хэмпшира – родственница Маршей из округа Эссекс, – но обучалась во Франции и почти не знала своей семьи. Опекун хранил средства в Бостонском банке, чтобы содержать ее и ее гувернантку-француженку, однако имени этого опекуна в Аркхеме не знали, и со временем он выпал из поля зрения, после чего его роль по назначению суда приняла гувернантка. Француженка эта, ныне давно покойная, была весьма немногословна, и некоторые полагали, что она знала побольше, чем рассказывала.

Но сильнее всего озадачивало то, что никто не мог выявить места записанных родителей молодой женщины – Еноха и Лидию (Месерве) Маршей – среди известных семей Нью-Хэмпшира. Возможно, полагали многие, она была родной дочерью какого-нибудь видного Марша – глаза у нее были подлинно Маршевы. Наиболее всего гадали после ее ранней смерти, случившейся при рождении моей бабушки – ее единственного ребенка. Имея неприятные впечатления, связанные с фамилией Маршей, я не обрадовался известию о ее принадлежности к моему родовому древу, равно как и замечанию мистера Пибоди о том, что у меня самого глаза были подлинно Маршевы. Тем не менее я был благодарен за сведения, которые, я знал, еще принесут свою пользу, и сделал обширные выписки и составил перечни ссылок, относящихся к прекрасно задокументированному семейству Орнов.

Из Бостона я направился сразу домой, в Толедо, после чего провел месяц в Моми, где восстанавливался от пережитого. В сентябре я начал свой последний год в Оберлине и с тех пор до июня следующего года был занят обучением и другими благоразумными делами; о былом ужасе мне напоминали лишь редкие официальные визиты чиновников, связанные с кампанией, которую побудили мои обращения и свидетельства. Приблизительно в середине июля – всего спустя год после иннсмутского опыта – я неделю гостил у семьи моей покойной матери в Кливленде, сверяя некоторые из новых генеалогических сведений с различными заметками, преданиями и кое-какими материалами о фамильных ценностях, что там имелись, и выясняя, какую схему сумею из этого построить.

Данная работа не доставляла мне особенного удовольствия, поскольку атмосфера дома Уильямсонов всегда представлялась мне гнетущей. В нем ощущался некий болезненный след, а моя мать никогда не поощряла моих визитов к ее родителям, когда я был мал, хотя и всегда была рада своему отцу, когда тот приезжал в Толедо. Моя бабушка, уроженка Аркхема, казалась странной и почти пугала меня, отчего я, верно, не горевал, когда она исчезла. Мне тогда было восемь лет, и мне сказали, что она ушла от скорби после самоубийства дяди Дугласа, ее старшего сына. Он застрелился после поездки в Новую Англию – несомненно, той самой, по которой его помнили в Историческом обществе Аркхема.

Этот дядя был похож на нее, поэтому мне он так же не нравился. Что-то в их пристальных, немигающих взглядах будило во мне смутное, безотчетное беспокойство. Моя мать и дядя Уолтер выглядели не так. Они походили на своего отца, а вот несчастный мой младший двоюродный брат Лоуренс, сын Уолтера, был почти точной копией своей бабушки, прежде чем его состояние привело его к постоянному заточению в лечебнице в Кантоне. Я не видел кузена четыре года, но мой дядя как-то намекнул, что его состояние, умственное и физическое, было весьма плохо. Тревога за него, вероятно, и послужила основной причиной смерти его матери двумя годами ранее.

Теперь кливлендскую семью составляли мой дед и его овдовевший сын Уолтер, но память о былых временах густо нависала над нею. Мне по-прежнему у них не нравилось, и я старался завершить свои исследования насколько возможно скорее. Дед в обилии снабдил меня записями и преданиями Уильямсонов, хотя в отношении материала об Орнах мне пришлось положиться на дядю Уолтера, который предоставил мне в распоряжение содержимое всех своих папок, включая заметки, письма, вырезки, реликвии, фотографии и миниатюры.

Именно просматривая письма и карточки со стороны Орнов, я стал испытывать своего рода страх перед собственной родословной. Как я указал, моя бабушка и дядя Дуглас всегда меня тревожили. Теперь, спустя годы после того, как их не стало, я смотрел на их лица на карточках с существенно возросшим отвращением и расстройством. Поначалу я не мог понять перемены, но постепенно моему подсознанию стало навязываться ужасное сравнение, пусть даже сам разум уверенно отказывался признавать хотя бы малейшее подозрение на него. Было очевидно, что обычное их выражение лиц наводило на такие мысли, какие не приходили прежде и какие вгоняли в полнейшую панику, если слишком о них задуматься.

Но наихудшее потрясение последовало, когда мой дядя показал мне украшения Орнов в банковском хранилище в центре города. Некоторые были изящны и довольно внушительны, но в одной из шкатулок оказались причудливые старинные предметы, оставленные моей загадочной прабабкой, и их мой дядя извлек с видимой неохотой. Они, сказал он, крайне гротескного и почти отталкивающего вида, и, насколько ему было известно, моя бабушка никогда не выходила в них в свет, хотя и любила разглядывать. Их овеивали смутные легенды о дурных приметах, и француженка, служившая гувернанткой у моей прабабушки, говорила, что их не следует носить в Новой Англии, хотя в Европе это вполне безопасно.

Принявшись медленно, вымученно развертывать эти предметы, дядя призывал меня не дивиться необычности и непременной безобразности их узоров. Художники и археологи, видевшие их, указывали на превосходную работу мастеров и экзотическую изысканность, однако никому, похоже, не удавалось точно определить, из какого они изготовлены материала и к какой относятся художественной традиции. Было там два браслета, тиара и нечто вроде пекторали[44]; на горельефе последней изображались определенные фигуры почти невыносимой вычурности.

Во время этого описания я старался не давать воли чувствам, но мое лицо, должно быть, выдало нарастающий во мне страх. Дядя словно обеспокоился и, перестав развертывать украшения, присмотрелся ко мне. Я дал ему знак продолжать, чем он и занялся с возобновившимся желанием. Должно быть, он ожидал некоего видимого отклика, когда извлек первый предмет – тиару, – однако сомневаюсь, что он мог предвидеть то, что случилось в действительности. Я также не мог, поскольку считал, что был предостережен относительно того, чем должно оказаться данное украшение. Случилось то, что я беззвучно упал в обморок, в точности как в той заросшей железнодорожной выемке годом прежде.

С того дня моя жизнь превратилась в кошмар раздумий и опасений, и я не знаю, сколько в нем страшной правды, а сколько безумства. Моя прабабка была из Маршей и происходила неведомо откуда, а ее муж жил в Аркхеме – и не говорил ли старый Зейдок, что дочь Обеда Марша от чудовищной матери хитростью выдали за мужчину из Аркхема? Что там бормотал старый пьяница о том, как мои глаза схожи с глазами капитана Обеда? И в Аркхеме куратор мне сказал, что у меня подлинно Маршевы глаза. Был ли Обед Марш моим прапрадедом? Кем – или чем! – в таком случае была моя прапрабабка? Но это все, верно, безумство. Такие беловато-золотые драгоценности отец моей прабабки, кем бы он ни был, легко мог купить у какого-нибудь иннсмутского моряка. А выпученные глаза моей бабушки и дяди-самоубийцы могли оказаться исключительно моей выдумкой, подкрепленной только иннсмутской тенью, что так омрачила мое воображение. Но зачем мой дядя наложил на себя руки после того, как пытался найти своих предков в Новой Англии?

Более двух лет я с переменным успехом противился этим измышлениям. Отец устроил меня на место в страховой конторе, и я, насколько мог, глубоко погрузился в обыденность. Но зимой 1930/31 года начались сны. Поначалу они были очень редки и коварны, но в следующие недели участились и прибавили в яркости. Предо мною раскрывались великие водные пространства, и я словно блуждал титаническими затонувшими портиками и лабиринтами циклопических стен, оплетенных водорослями, и гротескные рыбы служили моими спутниками. Затем стали возникать иные формы, что наполняли меня безымянным ужасом в мгновение, когда я просыпался. Но пока же я спал, они отнюдь меня не страшили – я был един с ними, я носил их нечеловеческие наряды, следовал их подводными путями и безобразно молился в их злостных храмах, что усеивали морское дно.

Очень многого я не мог припомнить, но даже того, что я вспоминал каждое утро, было вдоволь, чтоб прослыть безумцем либо гением, посмей я когда-либо это записать. Некое пугающее влияние, чувствовал я, постепенно стремилось извлечь меня из нормального мира и полноценной жизни в черные и чуждые неименуемые бездны. Воздействие этого сильно на мне сказывалось. Мое здоровье и внешний вид неуклонно ухудшались, пока мне наконец не пришлось отказаться от своей должности и вести малоподвижную, уединенную жизнь инвалида. Какое-то странное нервное расстройство охватило меня, и я порой замечал, что почти не способен закрыть глаза.

Тогда-то я начал всматриваться в зеркало с нарастающей тревогой. Наблюдать за медленным воздействием болезни было неприятно, но в моем случае за ним стояло нечто более тонкое и загадочное. Мой отец тоже, казалось, это замечал, ибо он стал смотреть на меня с любопытством и едва ли не испугом. Что это во мне происходило? Могло ли быть, что я становился похож на свою бабушку и дядю Дугласа?

Одной ночью мне явился пугающий сон, в котором я под водой встретил бабушку. Она жила в фосфоресцирующем дворце со множественными террасами, садами дивных пористых кораллов и гротескных ветвящихся цветков и приветствовала меня с такой теплотой, в какой словно скрывалась насмешка. Она изменилась, – как бывает с теми, кто уходит жить в воде, – и сказала мне, что вовсе не умирала. Вместо чего она отправилась в это место, о котором прознал ее умерший сын, и перенеслась в это царство, чьи чудеса, которые предназначались также и ему, он отверг дымящимся дулом револьвера. Это царство назначалось и мне – я не мог его избежать. Мне было суждено не умереть, а жить с теми, кто жил еще прежде, чем на землю ступил человек.

Я встретился и с той, кто приходилась бабкой ей самой. Восемьдесят тысяч лет Пт’тья-л’йи жила в Й’ха-нтлеи, и туда она возвратилась после того, как скончался Обед Марш. Й’ха-нтлеи не был уничтожен, когда люди верхней земли сбросили в море погибель. Он пострадал, но не был уничтожен. Глубоководных нельзя было истребить, пусть палеогейская магия позабытых Древних порой и могла их обуздать. Пока же им предстояло затихнуть, но однажды они, как вспомнят, поднимутся вновь, чтобы воздать подношения, которых желал Великий Ктулху. В следующий раз это будет город покрупнее Иннсмута. Они собирались распространиться и уже подняли то, что должно было им помочь, но теперь были вынуждены снова застыть в ожидании. Мне же предстояло понести наказание за то, что навлек погибель от людей верхней земли, однако оно не будет суровым. В этом сне я впервые увидел шоггота, и зрелище это заставило меня проснуться в неистовом крике. Зеркало тем утром внятно сказало мне, что я обрел тот самый иннсмутский облик.

Пока что я не застрелился, как мой дядя Дуглас. Я купил самозарядный пистолет и почти предпринял сей шаг, но некоторые сны меня сдерживали. Напряжение крайнего ужаса ослабляется, и я ощущаю странное влечение к неведомым морским глубинам, вместо того чтоб страшиться их. Я слышу и делаю во сне странные вещи, а потом просыпаюсь в некотором восторге вместо ужаса. Я не верю, что мне следует ждать полной перемены, как это делали многие. Если я останусь, отец, наверное, упечет меня в лечебницу, как моего несчастного двоюродного брата. Внизу меня ждут изумительные, неслыханные прелести, и вскоре я отправлюсь на их поиск. Ийя-Р’льех! Ктулху фхтагн! Ийя! Ийя! Нет, я не застрелюсь – ничто меня не заставит!

Я составлю своему брату план бегства из дома безумных в Кантоне, и вместе мы отправимся в овеянный дивными тенями Иннсмут. Мы поплывем к тому смурому рифу и нырнем в черные бездны циклопического многоколонного Й’ха-нтлеи и в сей обители Глубоководных станем вечно пребывать среди чудес и великолепия.