Мне едва по силам описать, в каком настроении оставил меня сей горестный эпизод – одновременно безумный и нечастный, гротескный и пугающий. Мальчишка-продавец готовил меня к подобному, и все же действительность меня взволновала и сбила с толку. Какой бы ребячливой ни представлялась эта история, безрассудная серьезность и ужас старого Зейдока разыграли во мне беспокойство, которое примешалось к прежнему отвращению к городу и нависшей над ним неосязаемой тени.

Позднее я, быть может, просею этот рассказ и извлеку какие-никакие зерна исторической аллегории, но теперь я желал лишь выбросить его из своей головы. Время было уже угрожающе поздним, мои часы показывали 7:15, а автобус до Аркхема отбывал от Таун-сквер в восемь, поэтому я постарался придать своим мыслям как можно более нейтральное и практичное направление, тем временем спешно шагая пустынными улицами меж провалившихся крыш и покосившихся стен в сторону гостиницы, чтоб забрать сданный на хранение чемодан и сесть в автобус.

Хотя золотистый предвечерний свет придавал старинным крышам с ветхими дымоходами оттенок мистического очарования и умиротворения, я не мог перестать то и дело озираться через плечо. Мне определенно хотелось выбраться из этого зловонного, отененного страхом Иннсмута, и я был бы рад найти какой угодно другой транспорт, помимо автобуса со зловещим на вид Сёрджинтом за рулем. И все же я не торопился излишне, поскольку проходил мимо такой архитектуры, каждая безмолвная деталь которой была достойна внимания, а необходимое расстояние, по моим подсчетам, можно было без труда преодолеть за полчаса.

Изучив карту юноши из магазина и найдя маршрут, по которому не ходил прежде, я выбрал достичь Таун-сквера не через Стейт-, а через Марш-стрит. Возле угла Фолл-стрит я стал замечать кучки перешептывающихся украдкой людей, а когда наконец достиг площади, то увидел, что почти все зеваки сгрудились у дверей «Гилман-Хаус». В вестибюле, когда я забирал свой чемодан, создалось впечатление, будто множество немигающих водянистых глаз странно таращилось на меня, и я лишь надеялся, что ни одно из этих малоприятных созданий не окажется моим попутчиком в автобусе.

Автобус же пригромыхал с тремя пассажирами довольно рано, незадолго до восьми часов, и зловещего вида парень на тротуаре пробормотал водителю несколько неразборчивых слов. Сёрджинт вытащил почтовую сумку и связку газет и вошел в гостиницу; тем временем пассажиры – те же, кого я видел утром прибывающими в Ньюберипорт, – побрели к тротуару, обменявшись парой тихих гортанных слов с одним из охламонов точно не на английском языке, в том я был готов поклясться. Я забрался в пустой транспорт и занял то же место, на каком ехал ранее, но едва успел устроиться, как Сёрджинт появился вновь и забормотал чрезвычайно омерзительным грудным голосом.

Похоже, мне крайне не повезло. Что-то случилось с двигателем, несмотря на прекрасную поездку из Ньюберипорта, и автобус не мог завершить свой маршрут до Аркхема. Нет, починить его этим же вечером было невозможно, как и уехать из Иннсмута иным способом ни в Аркхем, ни куда бы то ни было еще. Сёрджинту было жаль, но мне оставалось только остановиться в «Гилмане». Возможно, портье возьмет с меня меньшую плату, однако иного выхода не было. Почти ошеломленный этим внезапным препятствием и неистово испуганный наступлением ночи в этом разлагающимся и наполовину неосвещенном городе, я покинул автобус и вернулся в вестибюль гостиницы, где угрюмый, причудливого вида ночной портье сообщил мне, что я могу занять номер 428 на предпоследнем этаже – просторный, но без водопровода – за доллар.

Вопреки тому что я слышал об этой гостинице в Ньюберипорте, я подписал регистрационную карту, заплатил доллар, позволил портье взять у меня чемодан и поднялся вслед за этим нелюдимым служащим на три скрипучих пролета, миновав несколько пыльных, совершенно безжизненных с виду коридоров. Мой номер являл собой тоскливую комнату в задней части здания с убогой дешевой мебелью и двумя окнами, которые выходили на грязный двор, зажатый низкими кирпичными кварталами, пребывающими в запустении, и откуда открывался вид на простирающиеся к западу ветхие крыши и болотистую местность за ними. В конце коридора располагалась уборная – обескураживающе старинная, с древней мраморной чашей, жестяной ванной, слабым электрическим освещением и заплесневелыми деревянными панелями вокруг каждого прибора.

Световой день еще не кончился, так что я спустился на площадь и поискал, где бы поужинать; заметив при этом странные взгляды, которых удостоился я от нездоровых охламонов. Поскольку бакалейный магазин был закрыт, я был вынужден посетить ресторан, которого прежде чурался; в нем мне встретились сутулый мужчина с узкой бородкой и вытаращенными немигающими глазами и девица с плоским носом и неимоверно толстыми неуклюжими руками. Обслуживали они на кассе, и я испытал облегчение, обнаружив, что еда подавалась здесь, очевидно, из банок и ящиков. Тарелки овощного супа с крекерами оказалось для меня достаточно, и уже вскоре я отправился назад в свой унылый номер в «Гилмане», захватив попутно вечернюю газету и засиженный мухами журнал с шаткой стойки рядом со столом зловещего вида портье.

Как сгустились сумерки, я включил единственную немощную лампочку над дешевой кроватью с железной рамой и попытался, насколько мог, продолжить начатое было чтение. Я счел целесообразным занять свои мысли чем-нибудь полезным, дабы, пока пребываю здесь, не размышлять над неправильностями этого древнего, отравленного тенями города. Безумная небылица, что услышал я от престарелого пьянчуги, не предвещала слишком приятных снов, и я решил держать образ его водянистых глаз как можно дальше от своего воображения.

Также не рассуждал я над тем, что поведал мне кассир в Ньюберипорте о «Гилман-Хаус», и не думал о голосах его кошмарных жителей – ни о них, ни о том лице под тиарой, которое я видел в черном церковном проеме, – лице, чей ужас мое сознание не могло постичь. Пожалуй, легче было бы удерживать разум от тревожных тем, не будь мой номер столь отвратительно затхл. Ибо эта его смертная застарелость мерзким образом смешивалась с рыбным смрадом самого города и настойчиво сосредоточивала мысли на гибельности и разложении.

Беспокоило меня и отсутствие засова на двери в номер. Когда-то он там был, о чем свидетельствовали четкие отметины, однако недавно его оттуда сняли. Без сомнения, он вышел из строя, подобно многим другим вещам в этом ветхом здании. Я нервно огляделся и обнаружил в шкафу для одежды засов, похоже, такого же размера, судя по отметинам, что и бывший прежде на двери. Чтоб хоть отчасти избавиться от напряжения, я занял себя переносом этого приспособления на пустующее место с помощью ручного набора из трех инструментов, включавшего отвертку, что я всегда носил на связке ключей. Засов превосходно подошел, и я испытал некоторое облегчение, когда сумел надежно его задвинуть, прежде чем отойти ко сну. Не то чтобы я действительно полагал это необходимым, однако в подобном окружении мне был желанен любой символ безопасности. На двух боковых дверях, которые вели в смежные номера, засовы имелись, так что затем я запер и их.

Я не стал раздеваться, но решил почитать, пока не станет клонить в сон, а затем улечься, сняв только пиджак, воротник и туфли. Достав из чемодана карманный фонарик, я положил его в карман брюк, чтобы при необходимости взглянуть на часы, если позднее проснусь в темноте. Однако сонливость не наступала, и когда я перестал размышлять, то, к своему беспокойству, обнаружил, что все это время подсознательно к чему-то прислушивался – к чему-то, чего боялся и чему не ведал названия. Должно быть, история того инспектора подействовала на мое воображение сильнее, нежели я полагал. Я вновь попробовал читать, но понял, что нисколько не продвигаюсь вперед.

Спустя время я будто бы услышал, как с лестницы и из коридора донеслись скрипы, размеренные, точно шаги, и подумал, не заселяется ли кто-то в соседние комнаты. Голосов, однако, я не слышал, и вдруг я заметил, что в скрипах этих ощущалось нечто неуловимо скрытное. Мне это не понравилось, и я усомнился, стоит ли мне вообще теперь пытаться уснуть. В этом городе жило достаточно странных личностей, и здесь, без сомнения, пропадали люди. Была ли эта гостиница из тех, где путешественников убивали ради денег? Пусть я, разумеется, и не выглядел чрезмерно обеспеченным. Или горожане в самом деле так возмущались пытливыми гостями? Неужто мой очевидный осмотр достопримечательностей, вперемежку с частыми сверками по карте, привлек чье-нибудь неблагоприятное внимание? Тут мне пришло в голову, что я, должно быть, пребываю в чрезвычайной нервозности, раз позволяю нескольким случайным скрипам навести себя на подобные мысли, но тем не менее пожалел, что не имел оружия.

Наконец, почувствовав усталость, в которой, однако, не было ничего от сонливости, я запер дверь на новый засов, выключил свет и улегся на жесткую неровную кровать прямо в пиджаке, воротнике и туфлях. В темноте каждый слабый звук ночи представлялся усиленным, и вдвойне неприятные мысли захлестнули меня своим потоком. Я пожалел, что выключил свет, однако был чересчур утомлен, чтобы встать и зажечь его снова. После долгого, тягостного перерыва вновь раздался скрип на лестнице и в коридоре, за которым возник безошибочно узнаваемый звук, вылившийся в зловещее воплощение всех моих опасений. Не оставалось ни малейшей тени сомнения в том, что замок на двери в коридор пробовали вскрыть – робко, осторожно, украдкой – с помощью мастер-ключа.

Чувства, охватившие меня, когда я распознал этот признак действительной угрозы, проявились, пожалуй, не столь бурно ввиду прежних моих смутных страхов. Я, пусть и без определенной на то причины, инстинктивно насторожился, и это играло мне на руку в поистине критической ситуации, каковой бы та ни оказалось. И все же смещение угрозы от смутного предчувствия к непосредственной действительности сопровождалось глубоким потрясением и обрушилось на меня с силой не истового удара. Я ни мгновения не считал, что эта возня могла просто мне показаться. Я думал лишь о чьей-то злонамеренности, сам сохраняя гробовую тишину, пока ждал следующего хода своего непрошеного гостя.

Через некоторое время осторожное лязганье прекратилось, и я услышал, как кто-то вошел в номер к северу от моего, открыв дверь мастер-ключом. Затем тихонько попытались открыть замок на смежной двери в мою комнату. Засов, конечно, не позволил ее открыть, и я услышал, как пол снова скрипнул: некто покинул номер. Спустя мгновение послышалось слабое лязганье, и я понял, что теперь вошли в комнату к югу от меня. Вновь осторожная попытка проникнуть через смежную дверь, запертую на засов, и вновь скрипучее отступление. На этот раз скрип пронесся по коридору и вниз по лестнице, так что я понял: некто осознал, что мои двери заперты на засов, и оставил свои тщания, но надолго или нет – ведало лишь будущее.

Я приступил к своему плану действий с такой готовностью, что показывала: очевидно, я подсознательно опасался некоторой угрозы и уже много часов обдумывал возможные пути побега. Сперва я почувствовал, что незримый проныра представлял опасность, с которой не просто не следовало сталкиваться, но и бежать требовалось как можно скорее. Мне единственно стоило выбираться из этой гостиницы живым, и побыстрей, и неким иным путем, кроме как парадной лестницей и вестибюлем.

Тихо поднявшись и включив фонарик, я включил лампочку над кроватью, дабы собрать и разложить по карманам кое-какие вещи для стремительного побега налегке. Ничего, однако, не произошло, и я понял, что электричество было отключено. Здесь явно затевалось нечто загадочное, злостное и масштабное, но что именно – я сказать не мог. Пока стоял и размышлял, положив руку на бесполезный отныне выключатель, я услышал приглушенный скрип половиц внизу и вроде бы кое-как различил переговаривающиеся голоса. Мгновением позже я усомнился в том, что эти низкие звуки в самом деле были голосами, поскольку хриплый лай и протяжное кваканье слишком мало походили на человеческую речь. Затем во мне с новой силой вспыхнули воспоминания о том, что услышал ночью в этом трухлявом зловонном здании фабричный инспектор.

С помощью фонарика сложив вещи в карманы, я надел шляпу и на цыпочках подошел к окнам, чтобы оценить возможность спуска. Вопреки действующим в штате правилам безопасности с этой стороны гостиницы не оказалось пожарной лестницы, и я увидел, что мои окна от мощеного двора отделял отвесный спуск протяженностью в три этажа. Справа и слева, однако, к гостинице примыкали какие-то старинные кирпичные деловые здания, чьи наклонные крыши поднимались на высоту, допускающую возможность прыжка с моего четвертого этажа. Чтоб достичь любого из этих зданий, мне требовалось находиться в двух номерах от собственного – в одном случае к северу, а в другом к югу, – и мой ум тотчас взялся за расчет шанса на то, сумею ли я совершить подобный переход.

Я решил, что не могу рисковать выходом в коридор, где мои шаги непременно будут услышаны и где мне не преодолеть трудность попадания в желанный номер. Если я и мог как-либо туда проникнуть, то это необходимо было совершить через менее прочные смежные двери; замки и засовы я мог выломать силой, тараня плечом все, что преградит мне путь. Это я счел возможным благодаря общей ветхости дома и его имущества, однако понял, что этого не проделать без шума. Мне оставалось только рассчитывать на высокую скорость, это был шанс добраться до окна, прежде чем какие-либо враждебные силы сумеют собраться и пробраться ко мне, открыв мастер-ключом дверь в номер. Свою же входную дверь я укрепил, придвинув к ней комод – переместив его мало-помалу, стараясь издавать как можно меньше шума.

Я осознавал, что шансы мои весьма малы, и был всецело готов к любой беде. Даже если доберусь до другой крыши, это не решало моей задачи, ибо тогда мне оставалось еще спуститься на землю и сбежать из города. В мою пользу говорило лишь запущенное, разрушенное состояние примыкающих зданий, а также множество слуховых окон, зияющих чернотой в каждом их ряду.

Выяснив по карте мальчишки-продавца, что лучший путь из города лежал к югу, я глянул на смежную дверь с южной стороны номера. Она открывалась на меня, что, рассудил я, сдвинув засов и обнаружив на ней еще другие задвижки, никак не способствовало ее взлому. Соответственно, отказавшись от этого выхода, я осторожно придвинул к нему кровать, чтобы предотвратить любое нападение, какое могло быть совершено из соседнего номера позднее. Дверь с северной стороны открывалась от меня, благодаря чему я понял: она – хотя, попробовав толкнуть ее, я выяснил, что та была заперта на замок или засов с той стороны, – меня отсюда и выведет. Если бы мне удалось достичь крыш зданий по Пейн-стрит и благополучно спуститься на первый этаж, то я, вероятно, мог бы промчаться через дворы и примыкающие или противоположные здания до Вашингтон- или Бейтс-стрит либо же вынырнуть на Пейн- и свернуть к югу на Вашингтон-стрит. В любом случае мне надлежало каким-либо способом попасть на Вашингтон-стрит и поскорее удалиться от Таун-сквер. Предпочтение я отдавал тому, чтобы избежать Пейн-стрит, поскольку расположенная там пожарная станция могла работать всю ночь.

Рассуждая надо всем этим, я выглядывал на раскинувшееся подо мною неряшливое море прогнивших крыш, теперь освещенных лучами едва убывающей луны. Справа панораму рассекала черная рана речного ущелья, к которому с обеих сторон примыкали заброшенные фабрики и железнодорожная станция. За ним по плоской болотистой местности, усеянной островками сухой, поросшей кустарником земли, тянулись ржавые рельсы и дорога на Роули. Слева и ближе тянулись пронизанные ручьями поля, а узкая дорога на Ипсуич в лунном свете сияла белизной. Южного пути на Аркхем, по которому я намеревался уйти, я со своей стороны гостиницы не видел.

Пока несмело рассуждал о том, когда лучше атаковать северную дверь, и о том, как сделать это с наименьшим шумом, я заметил, что неопределенные звуки внизу сменились более резкими скрипами на лестнице. Сквозь фрамугу моей двери пробилась колышущаяся вспышка света, и доски коридора застонали от тяжести. Сдавленные звуки, вероятно голосового происхождения, стали раздаваться ближе, после чего наконец ко мне решительно постучали.

На мгновение я просто затаил дыхание и ждал. Казалось, миновала целая вечность, и тошнотворная рыбная вонь, что меня окружала, словно бы разразилась со всей внезапностью и чрезвычайностью. Затем стук повторился – длительный и все более настойчивый. Я знал, что настало время действовать, и немедленно, отодвинув засов северной смежной двери, собрался с силами, чтобы ее выбить. Стук усилился, и я вознадеялся, что его громкость заглушит шум моих стараний. Приступив наконец к делу, я снова и снова врезался в тонкую филенку левым плечом, не замечая ни смятения от удара, ни боли. Дверь сопротивлялась еще сильнее, чем я ожидал, но я и сам не сдавался. Тем временем шум у входной двери становился все громче.

Наконец смежная дверь подалась, однако случилось это с таким грохотом, что я не сомневался: снаружи его услышали. Стук тотчас перерос в яростный шквал, а в дверях, ведущих из коридора в номера по обе стороны от меня, зловеще зазвенели ключи. Проскочив в открывшийся проем, я успел сдвинуть засов на входной двери, прежде чем повернулся замок; но, едва это сделав, услышал, что в дверь в третий номер – той, из окна которой я надеялся достичь крыши внизу, – пытаются проникнуть с мастер-ключом.

На миг меня охватило полное отчаяние, поскольку мое заточение в комнате без окон казалось теперь делом свершенным. Меня захлестнула волна почти ненормального ужаса, которая наделила страшной, но необъяснимой значительностью выхваченные фонариком следы на пыли, что оставил незваный гость, пытавшийся недавно открыть мою дверь из этого номера. Затем с бессознательным автоматизмом, что упорствовал вопреки безнадежности, я ринулся к следующей смежной двери и вслепую устремился к ней, намереваясь выбить и сдвинуть засов на двери в коридор – при условии, что тот окажется цел, равно как на двери в эту, вторую комнату, – прежде чем ее успеют вскрыть ключом снаружи.

Лишь счастливая случайность принесла мне отсрочку, ибо смежная дверь передо мною оказалась не только незапертой, но и приоткрытой. Мой напор застал открывавшего врасплох, поскольку когда я надавил на дверь, она тут же захлопнулась, так что я сумел сдвинуть довольно крепкий засов, точно как в предыдущем случае. Достигнув этой передышки, я услышал, как удары в остальные две двери прекратились и началась возня за смежным проемом, который я задвинул кроватью. Очевидно, основные силы моих нападчиков вошли в южную комнату и собирались подойти сбоку. Но в тот же миг в замке следующего номера к северу звякнул мастер-ключ, и я понял, что эта угроза находилась ближе.

Северная смежная дверь была широко распахнута, но думать о том, чтобы достичь уже открывающегося выхода в коридор, уже не оставалось времени. Я мог лишь закрыть распахнутую дверь и сдвинуть на ней засов, равно как и на двери напротив нее; придвинув кровать к одной и комод к другой, дверь в коридор я заслонил умывальником. Я был вынужден, как сам понимал, положиться на то, что эти подручные преграды защитят меня, пока я буду выбираться из окна на крышу здания по Пейн-стрит. Но даже в этот критический миг самый сильный мой ужас вызывала не непосредственная слабость моей защиты. Меня колотило оттого, что мои преследователи, за исключением отвратительных вздохов, кряхтенья и подавляемого временами лая, не произносили никаких приглушенных или членораздельных звуков.

Сдвинув мебель и ринувшись к окнам, я услышал, как по коридору пугающе спешили к номеру севернее меня, а также подметил, что стуки с южной стороны затихли. Очевидно, мои противники сосредоточивались у слабой смежной двери, которую, знали они, им достаточно вскрыть, чтоб очутиться прямо передо мною. Лунный свет за окном играл на коньке крыши здания внизу, и я осознал, что прыжок отсюда будет отчаянно опасным ввиду крутого уклона поверхности, на которую мне предстояло приземлиться.

Изучив условия, я предпочел бежать через южное из двух окон; я планировал спрыгнуть на внутренний скат крыши и оттуда побежать к ближайшему слуховому окну. Даже в этом ветхом кирпичном здании меня, я понимал, могли преследовать, но я все же надеялся спуститься и, порыскав по зияющим проемам скрытого в тенях двора, достичь в итоге Вашингтон-стрит и ускользнуть за южную черту города.

Возня у северной смежной двери достигла потрясающей настойчивости, и я увидел, что слабая филенка начинала раскалываться. Осаждающие с той стороны, несомненно, принесли некий тяжелый предмет и использовали его в качестве тарана. Кровать, однако, держалась, посему у меня оставался хотя бы слабый шанс на бегство. Открыв окно, я заметил, что его обрамляли тяжелые велюровые шторы, висевшие на карнизе с латунными кольцами, а с наружной стороны торчал большой крюк для ставен. Увидев возможность избежать опасного прыжка, я дернул за шторы, сорвав их вместе с карнизом, после чего спешно надел два кольца на крюк и вывалил ткани наружу. Тяжелые их складки доставали вплоть до примыкающей крыши, и я счел, что кольца и крюк должны выдержать мой вес. Таким образом выбравшись из окна и спустившись по самодельной веревочной лестнице, я навсегда оставил позади нездоровую и тлетворную материю «Гилман-Хаус».

Я благополучно приземлился на непрочную черепицу крутого ската крыши и сумел достичь зияющего чернотой слухового окна, не поскользнувшись. Подняв взгляд на окно, из которого выбрался, я заметил, что внутри было еще темно, тогда как далеко на севере, за рассыпающимися дымоходами, виднелись зловещие огни в Зале Ордена Дагона, баптистской и конгрегационной церквях, воспоминание о коих вызвали во мне дрожь. Внизу во дворе, похоже, никого не находилось, и я почувствовал надежду, что, быть может, сумею убраться отсюда, прежде чем распространится всеобщая тревога. Посветив карманным фонариком в слуховое окно, я увидел, что там нет ступеней. Расстояние, впрочем, было невелико, посему я свесился за край и спрыгнул, очутившись на пыльном полу, усеянном крошащимися ящиками и бочками.

Выглядело сие место омерзительно, но я уже не обращал внимания на подобные впечатления и, посмотрев на часы – те показывали два часа ночи, – сразу направился к лестнице, которую высветил мой фонарь. Ступени пусть и скрипели, но представлялись достаточно крепкими; и я помчался вниз, минуя амбароподобный второй этаж, на первый. Всюду здесь царило запустение, и лишь эхо раздавалось в ответ на мои шаги. Наконец я добрался до нижнего вестибюля, в одном конце которого слабо светился прямоугольник, отмечавший разрушенный выход на Пейн-стрит. Двинувшись в противоположную сторону, я обнаружил, что задняя дверь была также открыта; я выскочил через нее и, спустившись на пять каменных ступеней, оказался на заросшей травой брусчатке двора.

Свет луны сюда не доставал, но я видел дорогу и без фонаря. В некоторых окнах со стороны «Гилман-Хаус» горел слабый свет, и я будто бы услышал неясный шум за ними. Тихонько выйдя к Вашингтон-стрит, я заметил несколько открытых проемов и выбрал ближайший из них. В вестибюле стояла темнота, а когда я достиг противоположного его конца, то увидел, что входная дверь наглухо заперта. Решив испытать другое здание, я ощупью устремился назад ко двору, но резко остановился, немного не дойдя до проема.

Ибо из открытой двери «Гилман-Хаус» изливалась целая толпа подозрительных фигур; в темноте качались фонари, и ужасные квакающие голоса обменивались низкими звуками, явно не относившимися к английской речи. Двигались фигуры неуверенно, так что я, к своему облегчению, понял, что они не знали, куда я девался; но при этом от их вида все мое тело пронизывало дрожью ужаса. Пусть черты их лиц были неразличимы, но неуклюжая походка и сутулость создавали впечатление крайне отталкивающее. Что хуже всего, я заметил, что одна из фигур шагала в странной мантии и носила ту самую, слишком хорошо мне знакомую высокую тиару. Когда фигуры рассредоточились по двору, я ощутил, как страхи во мне усилились. Что, если я не сумею найти выхода из этого здания на улицу? Рыбная вонь была омерзительна, и я задумался, вынесу ли ее, не упав в обморок. Снова ощупью двинувшись навстречу улице, я открыл дверь вестибюля и вошел в пустое помещение, где окна плотно закрыты ставнями, но не имели переплетов. Пошарив лучом фонарика, я обнаружил, что могу отворить ставни, и уже спустя миг выбрался наружу и осторожно закрыл их за собой.

Так я очутился на Вашингтон-стрит, и мгновение не видел ни единого живого существа, ни какого угодно света, за исключением лунного. Издалека, сразу из нескольких направлений, я, однако, слышал хриплые голоса и шаги и еще непонятный топот, не слишком походивший на шаги. Ясно было, я не мог терять времени. Умея определять стороны света, я лишь порадовался тому, что все уличные фонари были выключены, как это часто случается в особенно лунные ночи в захудалой сельской глуши. Некоторые из звуков доносились с юга, но я все же не отринул свой замысел бежать в том направлении. Там, знал я, попадется немало заброшенных дверей, где я сумею укрыться в случае, если повстречаюсь с кем-либо, кто будет похож на преследователя или преследователей.

Я шел быстро и тихо, прижимаясь к разрушенным домам. Будучи без шляпы и всклокоченный после сложного перехода, я не выглядел особенно приметным, посему у меня имелись неплохие шансы пройти неузнанным, если придется столкнуться с каким-либо случайным путником. На Бейтс-стрит я юркнул в зияющий вестибюль, чтобы передо мною прошли две шаткие фигуры, и вскоре, продолжив свой путь, приблизился к открытому распутью, где Элиот-стрит наискось пересекает Вашингтон – на углу с Саут-стрит. Хотя я никогда не видал этого места, оно представлялось мне опасным, судя по карте юноши, ибо лунный свет разливался здесь беспрепятственно. Избегать его также не имело смысла, поскольку любой обходной путь грозил недопустимой просматриваемостью и промедлением. Единственное, что оставалось, это перейти улицу смело и не таясь; подражая, насколько возможно, типичной шаркающей походке иннсмутских и надеясь, что никого – или хотя бы никого из моих недоброжелателей – там не окажется.

Насколько массовой была погоня и какую она преследовала цель, я не имел понятия. Казалось, в городе наблюдалась некая необычная деятельность, но я рассчитывал, что весть о моем побеге из «Гилмана» еще не распространилась. Мне, конечно, вскоре предстояло перейти с Вашингтон-стрит на какую-нибудь улицу, ведущую на юг, ведь та орава из гостиницы, без сомнения, гналась за мной. Очевидно, я оставил следы на пыли в том старом здании, тем самым раскрыв, как попал на улицу.

Распутье, как я и ожидал, было хорошо освещено; и в середке его я увидел нечто похожее на парк, где железным заборчиком ограждалась зелень. К счастью, поблизости никого не было, хотя и чудилось, будто со стороны Таун-сквера нарастает непонятное то ли жужжание, то ли рычание. Саут-стрит, весьма широкая, вела по небольшому уклону точно к набережной, предоставляя издали вид на море; и я лишь надеялся, что никто не следил аж оттуда, пока я пересекал ее в ярком свете луны.

Я продвигался без препятствий и не слышал никаких новых звуков, которые сообщили бы о том, что я обнаружен. Оглядевшись вокруг, я невольно замедлил шаг на мгновение, чтобы посмотреть вдоль улицы на море, столь великолепно сверкающее в лунном свете. Далеко за волноломом виднелась тусклая темная полоска Дьяволова рифа, и, увидев его мельком, я не мог не вспомнить жутких легенд, которые узнал за последние более полутора суток, – легенд, где эта скала с зазубринами изображалась подлинными вратами в царство бездонного ужаса и непостижимой ненормальности.

Затем безо всякого предупреждения я заметил на далеком рифе прерывистые вспышки света. Отчетливые, они не вызывали сомнений и пробуждали в моем разуме слепой ужас, превосходящий все разумные пределы. Мои мышцы напряглись, готовясь к паническому бегству, сдерживали их только некоторая подсознательная осторожность и полугипнотическое очарование. И что еще хуже, в башенке «Гилман-Хаус», что высилась на северо-востоке позади меня, также раздалась череда вспышек – таких же, только с другими промежутками проблесков, которые не могли служить не чем иным, кроме как сигналами.

Обуздав свои импульсы и вновь осознав, насколько хорошо меня видно, я возобновил свой еще более спешный и притворно неуклюжий шаг, не сводя глаз со зловещего адского рифа, пока Саут-стрит открывала мне вид на море. Что все это означало, я не мог и вообразить, разве что если происходящее относилось к некоему странному ритуалу, связанному с Дьяволовым рифом, или же на нечестивую скалу высадился экипаж какого-нибудь корабля. Затем я уклонился влево к чахлой зелени, сам по-прежнему глядя на океан, сверкающий в призрачном свете летней луны, и наблюдая за загадочными вспышками безымянных, необъяснимых маячков.

Именно тогда на меня обрушилось самое ужасное впечатление из всех – то, которое уничтожило остаток моего самообладания и заставило отчаянно бежать на юг мимо зияющих чернотой проемов и недружелюбных окон заброшенной кошмарной улицы. Приглядевшись теперь, находясь не столь далеко, я увидел, что подсвеченные луной воды между рифом и побережьем были вовсе не пусты. Они кишели клокочущей ордой фигур, которые плыли в направлении города; и, даже посмотрев туда издали лишь на мгновение, я понял по их качающимся головам и взмахивающим рукам, что они были инородны и ненормальны в той степени, какую невозможно ни выразить, ни в полной мере осмыслить.

Неистовый мой побег прекратился, не успел я преодолеть и квартал, поскольку слева я начал различать нечто вроде возгласов организованной погони. Раздались шаги, и гортанные звуки, и хриплое дребезжанье автобуса, уходящего на юг по Федерал-стрит. В одну секунду все мои планы переменились, ведь, если южное шоссе впереди было перекрыто, мне следовало искать из Иннсмута другой выход. Я остановился и вошел в открытый проем, подумав, как мне повезло оставить освещенный перекресток прежде, чем эти преследователи успели выбраться на параллельную улицу.

Вторая же мысль выдалась не столь успокоительной. Поскольку погоня проходила по другой улице, было очевидно, что группа не следует за мной по пятам. Меня местные не видели, но попросту исполняли свой план, чтобы полностью отрезать мне пути побега. Это, однако, подразумевало, что все дороги из Иннсмута также патрулировались, ведь местные не могли знать, каким маршрутом я намеревался идти. Коли так, то мне пришлось бы отступать по полям вдали от всех дорог; но как мне было это сделать, учитывая болотистую и изрезанную ручьями природу окружающей местности? На мгновение у меня вскружилась голова – от полной безнадежности и оттого, что вездесущий рыбный запах резко усилился.

Затем я вспомнил о брошенной железной дороге на Роули, чья поросшая сорняками гравийная насыпь еще тянулась на северо-запад от крошащейся станции, что стояла на краю речного ущелья. Была лишь вероятность, что горожане не подумают о ней, ведь оттого, что ее захватили колючки, по этой дороге едва было возможно пройти, и это делало ее самым неподходящим из всех путей для бегства. Из окна же гостиницы я отчетливо ее видел и знал, где она пролегает. Большая часть ее прежней длины создавала неуютное чувство, виднеясь с шоссе на Роули и с высоких точек в самом городе, но, скорее всего, к ней можно было прокрасться через подлесок, оставшись незамеченным. Во всяком случае это был мой единственный шанс на освобождение, и мне ничего не оставалось, кроме как его испробовать.

Войдя в вестибюль заброшенного убежища, я еще раз, использовав фонарик, сверился с картой мальчишки. Непосредственная трудность состояла в том, как достичь старинной железной дороги; и теперь я пришел к выводу, что безопаснее всего это можно было совершить, двинувшись прямо к Бабсон-стрит, затем на запад к Лафайет-, там обогнуть, но не пересекать распутье, аналогичное тому, что я миновал прежде, а потом последовательно зигзагообразной линией на север и на запад через Лафайет-, Бейтс-, Адамс- и Банк-стрит – последняя проходит вдоль края ущелья – к заброшенной и изветшалой станции, которую я прежде видел из окна. Причина моя направиться к Бабсон-стрит заключалась в том, что я не желал ни заново пересекать то же распутье, ни начинать свой отход на запад вдоль такой широкой поперечной улицы, как Саут-стрит.

Вновь двинувшись в путь, я перешел на правую сторону улицы, чтобы обогнуть Бабсон как можно незаметнее. С Федерал-стрит еще доносился шум, и когда я обернулся, то увидел отблеск света рядом со зданием, из которого сбежал. В нетерпении покинуть Вашингтон-стрит я побежал рысью, положившись на удачу, что не попадусь на глаза какому-нибудь наблюдателю. За углом Бабсон-стрит я с тревогой увидел, что в одном из домов все еще жили – на это указывали занавески на окне, однако свет внутри не горел, – и я проследовал мимо без происшествий.

На Бабсон-стрит, которая пересекала Федерал-и посему могла явить меня искателям, я, насколько мог, прижимался к неровным покосившимся зданиям, дважды остановившись в дверях, пока шумы за моей спиной кратковременно усиливались. Широкое и запустелое распутье впереди сияло под луной, однако мой маршрут не требовал его пересекать. Во вторую свою остановку я стал вновь улавливать смутные звуки и, выглянув осторожно из укрытия, увидал автобус, который мчался поперек этого распутья, направляясь к Элиот-стрит, которая пересекалась здесь с Бабсон- и Лафайет-стрит.

Пока я наблюдал, задыхаясь от рыбного запаха, который внезапно усилился после краткой передышки, мне удалось заметить группу неловких согбенных фигур, которые ковыляли вприпрыжку в том же направлении; я понял, что это, должно быть, те, кто охранял Ипсуичскую дорогу, которая образует собою продолжение Элиот-стрит. Две из фигур, что я успел увидеть, шагали в просторных одеждах, а у одной на голове была остроконечная тиара, белоснежно сверкающая в лунном свете. Походка у последней из фигур была так необычна, что у меня по телу пробежал холодок: существо, показалось мне, чуть ли не скакало, вместо того чтоб идти.

Когда последний из группы скрылся из виду, я двинулся дальше, прошмыгнул за угол на Лафайет-стрит и очень спешно пересек Элиот-, опасаясь, что кто-нибудь из отставших от группы еще не плелся вдоль нее. Я в самом деле слышал некое кваканье и постукиванье со стороны Таун-сквер, но все же мой проход оказался беспрепятственен. Величайший мой страх состоял в том, чтобы заново пересечь широкую, залитую лунным светом Саут-стрит – с ее видом на море, – и мне пришлось собрать всю свою решимость, чтоб приступить к этому испытанию. Кто-то вполне мог наблюдать, и отставшие на Элиот-стрит заметили бы меня с любой из двух сторон. В последний момент я решил, что лучше сбавить ход и пересечь улицу в шаркающей манере обычного иннсмутского жителя.

Когда вид на воду вновь открылся – на сей раз справа от меня, – я был почти полон решимости вообще туда не смотреть. Однако не смог противиться тяге и посмотрел искоса, продолжая осторожно и подражательно брести навстречу спасительным теням перед собою. Корабля, что я почти ожидал увидеть, там не оказалось. Но внимание мое прежде всего привлекла небольшая весельная лодка, которая швартовалась у заброшенного причала, груженная неким громоздким предметом, который был накрыт брезентом. Гребцы, хотя смутно различимые издалека, имели особенно отталкивающий вид. В воде еще виднелись несколько пловцов, тогда как на отдаленном черном рифе я уловил слабое, но ровное свечение, не похожее на маячок, что я замечал прежде, и оно имело любопытный цвет, который я никак не мог точно определить. Над наклонными крышами впереди и справа от меня вырисовывалась высокая башенка «Гилман-Хаус», но она была погружена в совершенную темноту. Рыбная вонь, рассеявшись на миг милосердным ветерком, вновь нахлынула со сводящей с ума глубиной.

Не успел я до конца пересечь улицу, как услышал бормочущую группу, которая приближалась с севера по Вашингтон-стрит. Когда они достигли широкого распутья, где я впервые с тревогой увидел залитую лунным светом воду, я сумел ясно различить их всего в квартале от себя и пришел в ужас от звериной ненормальности их лиц и псиной, нечеловеческой крадущейся походки. Один мужчина передвигался совершенно по-обезьяньи, касаясь длинными руками земли; другой тем временем – в мантии и тиаре, – казалось, одолевал путь едва ли не скачкообразно. Я рассудил, что эта орава – та же, что я видел во дворе «Гилмана», а значит, именно она шла по моему следу вернее всех. Когда некоторые из фигур повернулись посмотреть в мою сторону, я оцепенел от страха, но сумел все же сохранить свою небрежную шаркающую поступь, что изображал до того. До нынешнего дня я не знаю, заметили они меня или нет. Если же да, то моя уловка, должно быть, их обманула, ибо они прошли через распутье, не меняя направления, квакая и бормоча на своем отвратительном гортанном наречии, которое я не мог определить.

Вновь очутившись в тени, я порысил мимо кренящихся дряхлых домов, слепо глядящих в ночи. Перебравшись на западный тротуар, я обогнул ближайший угол и вышел на Бейтс-стрит, где держался зданий по южную сторону. Я миновал два дома, проявлявших признаки обитания, и на втором этаже одного из них горел слабый свет, однако никакие препятствия мне не повстречались. Свернув на Адамс-стрит, я почувствовал себя значительно безопаснее, но пришел в потрясение, когда из темного проема прямо передо мной вышмыгнул, пошатываясь, мужчина. Он был, впрочем, чрезмерно пьян, чтобы представлять угрозу, и я благополучно достиг мрачных развалин складов на Банк-стрит.

На этой мертвой улице рядом с ущельем реки ничто не шевелилось, а шум водопада почти заглушал мои шаги. Я рысью побежал к разрушенной станции, и огромные кирпичные складские стены вокруг показались отчего-то более устрашающими, нежели фасады жилых домов. Наконец я узрел старинное здание с аркадами – или то, что от него осталось, – и направился сразу к путям, которые начинались у его дальнего конца.

Рельсы заржавели, но остались большей частью целы, а сгнило их менее половины. Идти или бежать по такой поверхности было очень трудно, но я старался изо всех сил и в целом продвигался весьма споро. Некоторое время колея тянулась вдоль края ущелья, но затем я наконец достиг длинного крытого моста, где тот на головокружительной высоте пересекал пропасть. Состоянию этого моста было суждено определить следующий мой шаг. Если он выдерживал человека, я воспользовался бы им; если же нет, подверг бы себя риску вновь побродить улицами и выйти на ближайший невредимый автомобильный мост.

Протяженная, амбароподобная махина моста призрачно сияла в лунном свете, и я увидел, что шпалы были вполне надежны, по меньшей мере первые несколько футов. Войдя, я включил фонарь и оказался чуть не сбит с ног облаком летучих мышей, что пролетели мимо меня. Примерно на полпути между шпалами образовался опасный промежуток, отчего я на миг перепугался, что он составит мне помеху, но в итоге я отважился на отчаянный прыжок – к счастью, завершившийся успехом.

Выбравшись из зловещего тоннеля, я обрадовался тому, что снова увидел лунный свет. Старая колея пересекала Ривер-стрит на уровне ее высоты, а потом сразу сворачивала в глубинку, куда все меньше достигал отвратительный рыбный запах, стоявший в Иннсмуте. Здесь густая поросль сорняка и колючек мешала моему продвижению и нещадно разрывала мне одежду, но это не умаляло моей радости от того, что она там присутствовала и укрывала на случай угрозы. Ведь я знал, что существенная часть моего маршрута была видна с дороги на Роули.

Очень скоро начались болота, где вдоль невысокой травянистой насыпи, меж поредевшими зарослями, тянулась всего одна колея. Затем показалось что-то вроде возвышенного островка, который колея прорезала неглубокой выемкой, задушенной кустами терновника. Я оказался очень рад этому временному укрытию, поскольку, судя по тому, что я ранее видел из окна, здесь в неуютной близости пролегала дорога на Роули. В конце выемки она пересекала колею и удалялась на безопасное расстояние, но до тех пор мне следовало соблюдать чрезвычайную осторожность. К этому времени я, на счастье, обрел уверенность в том, что саму железную дорогу никто не патрулировал.

Точно перед тем, как войти в выемку, я обернулся, но не обнаружил преследования. Старинные шпили и крыши разлагающегося Иннсмута миловидно блестели под магическим желтым светом луны, и мне подумалось о том, как они, должно быть, выглядели в старину, прежде чем на них спустилась тень. Затем, когда мой взор устремился в глубь города, мое внимание привлекло что-то более подвижное, на секунду заставившее меня застыть на месте.

Я увидел – или мне так показалось – тревожный намек на волнообразное движение вдалеке к югу; и намек этот заставил меня сделать вывод о том, что огромная орда, судя по всему, хлынула из города по ровной Ипсуичской дороге. Расстояние было велико, и я не мог разглядеть никаких деталей, однако вид этой движущейся колонны мне отнюдь не понравился. Она слишком колыхалась, слишком ярко сверкала в лучах заходящей теперь луны. Присутствовал также намек на звуки, пусть ветер и дул в другую сторону, и намек этот предполагал звериное шарканье и рев, еще худшее, нежели бормотание толпы, что я слышал до этого.

Мой разум заполонили всевозможные неприятные домыслы. Я думал о тех самых иннсмутских типах, что пребывали в крайнем состоянии и, по слухам, скрывались в крошащихся столетних лачугах вдоль берега. Как думал и о тех безымянных пловцах, которых видел в воде. Считая все группы, что я замечал до сей поры, вдобавок к тем, которые, предположительно, перекрывали остальные выходы, число моих преследователей, похоже, странным образом превышало население столь обезлюдевшего городка, коим был Иннсмут.

Откуда было взяться такой плотной колонне, какую я теперь наблюдал? Неужели те древние, неизведанные лачуги кишели извращенной, неучтенной и нежданной жизнью? Или же какой-нибудь незамеченный корабль в самом деле высадил легион неведомых чужаков на том адском рифе? Кто они такие? Зачем находились здесь? И если подобная колонна прочесывала дорогу на Ипсуич, то, быть может, усиленные патрули расставлены и на остальных выездах?

Я вошел в заросшую кустами выемку и продвигался по ней вперед очень медленно, когда проклятая рыбная вонь начала снова преобладать надо всем прочим. Ветер ли вдруг сменился на восточный, подув с моря на город? Я заключил, что так, по-видимому, было, потому что теперь стал улавливать с той доселе безмолвной стороны безобразный гортанный говор. Также слышался еще один звук – что-то вроде мощного, повального то ли хлюпанья, то ли топота, вызывавшего в уме образы самого мерзостного толка. Это безо всякой логики заставило меня вспомнить о колышущейся колонне на отдаленной Ипсуичской дороге.

Тогда вонь и звуки усилились до того, что я остановился с дрожью и чувством благодарности за то, что находился под защитой выемки. Это здесь, вспомнил я, дорога на Роули и пролегала в такой близости от старой железной колеи, прежде чем отклониться на запад и затем разделиться. По этой дороге что-то приближалось, и мне следовало затаиться, пока оно не пройдет и не исчезнет вдали. Слава небесам, эти существа не выслеживали с помощью собак, хотя это, верно, было невозможно при таком вездесущем запахе. Съежившись в кустах посреди песчаной расщелины, я ощутил себя в относительной безопасности, пусть даже и знал, что искатели должны были перейти пути в чуть более чем сотне ярдов от меня. Я бы их разглядел, а они меня нет, если только не по роковой случайности.

Вдруг мне стало страшно взглянуть на них, проходящих мимо. Я видел тесное, залитое лунным светом пространство, где им полагалось пройти, и меня посещали любопытные мысли о том, как непоправимо они запятнают это место. Должно быть, они – наихудшие изо всех иннсмутских типов, из тех, кого никому не захочется помнить.

Вонь стояла несносная, а шумы выросли в звериный гомон, который состоял из кваканья, лая, тявканья и не содержал ни малейшего подобия людской речи. Неужто в самом деле таковы были голоса моих преследователей? Или у них все ж были собаки? Ведь до сих пор я не встретил в Иннсмуте ни одного низшего животного. Хлюпанье и топот были чудовищны – я не мог и заставить себя взглянуть на выродившихся существ, что их производили. Я не хотел разжимать веки, пока звуки не стихнут на западе. Орда теперь была совсем близко – воздух полнился их хриплым рычанием, а земля чуть не сотрясалась от неземных ритмов их шагов. Я же, почти перестав дышать, вкладывал каждую частичку своей силы воли в то, чтобы не открывать глаз.

Я не в силах даже сказать, было ли то, что последовало далее, ужасающей действительностью или просто кошмарной галлюцинацией. Дальнейшие меры правительства, принятые после моих отчаянных призывов, указывали на чудовищную истинность этого, однако разве не могла галлюцинация повториться под квазигипнотическим воздействием древнего, проклятого, окутанного тенями города? Подобные места обладают причудливыми свойствами, и наследие бредовой легенды всецело могло подействовать не на одно людское воображение среди этих мертвых зловонных улиц да скоплений гниющих крыш и рассыпающихся шпилей. Неужто невозможно, что в глуби этой тени над Иннсмутом таится зародыш некоего подлинно заразного безумия? Кто не усомнится в действительности, услыхав что-либо, подобное россказням старого Зейдока Аллена? Правительственные чиновники так и не нашли бедолагу Зейдока и не имеют никаких догадок о том, что с ним сталось. Где оканчивается безумие и начинается явь? Есть ли шанс, что даже последний мой страх – лишь совершенное заблуждение?

Но я должен попытаться изложить то, что, как мне показалось, я видел в ту ночь под светом насмешливой желтой луны, то, что устремлялось, что скакало по дороге на Роули прямо у меня на глазах, пока я ютился среди дикого терновника в той заброшенной железнодорожной выемке. Конечно, мое намерение не открывать глаза провалилось. Оно было обречено на неудачу, ибо кто сумел бы жаться к земле вслепую, пока мимо лишь в сотне с небольшим ярдов с шумом проносится легион квакающих и тявкающих сущностей неведомого происхождения?

Я думал, что готов к худшему, и вправду мне следовало бы быть готовым, если учесть все виденное ранее. Другие мои преследователи были проклятуще ненормальны – так отчего мне было не оказаться готовым встретить усиление этого ненормального элемента, взглянуть на фигуры, в которых не было ни единой примеси нормального? Я не открывал глаз, пока хриплые крики не стали отчетливо доноситься точно спереди меня. Тогда я понял, что великая их часть должна быть у меня на виду, в месте, где склоны выемки выравнивались и дорога пересекала колею, и я уже не сдержался от того, чтобы взять на пробу ужас, который являла мне ухмыляющаяся желтая луна.

Это был конец всему, что осталось для меня от жизни на этой земле, конец последним крупицам душевного покоя и уверенности в целостности Природы и людского разума. Я ничего подобного не мог бы вообразить – даже поверь я в безумный рассказ старого Зейдока самым буквальным образом, – ничто не могло сравниться с демонической, кощунственной действительностью, что я увидел или что мне показалась. Я ранее пытался намекнуть о том, что это было, полагая отсрочить ужас от прямого описания сего. Возможно ли, что эта планета в самом деле породила подобных созданий, что людские глаза поистине видели во плоти то, о чем доселе зналось в лихорадочных фантазиях и смутных легендах?

И все ж я видел их безграничный нечеловеческий поток – хлюпающий, скачущий, квакающий, блеющий, – что устремлялся в призрачном свете луны гротескной, зловещей сарабандой фантастического кошмара. И некоторые из них были в высоких тиарах из того безымянного беловато-золотого металла, некоторые в странных мантиях, а один, что шел впереди, отвратительно горбатый, был облачен в черный пиджак и полосатые брюки, и еще человеческую фетровую шляпу, нахлобученную на бесформенный вырост, что выдавался у него вместо головы.

Цвет в них преобладал, полагаю, серовато-зеленый, только животы были белыми. Тела казались лоснящимися и скользкими, а гребни на спинах покрывала чешуя. Фигуры их смутно напоминали антропоидные, однако головы их были рыбьи, с огромными выпученными глазами, которые никогда не закрывались. По бокам шей трепетали жабры, а на длинных лапах имелись перепонки. Они беспорядочно скакали, порой – на двух ногах, порой – на четырех. Я отчего-то лишь обрадовался, что более четырех конечностей у них не бывало. Их квакающие, тявкающие голоса, явно используемые для членораздельной речи, выражали все оттенки чувств, недоступных их застывшим лицам.

Но при всей своей чудовищности они не казались мне незнакомыми. Я слишком хорошо знал, что они должны собой представлять, ведь разве не было еще свежо воспоминание о зловещей тиаре, что видел я в Ньюберипорте? Это были богомерзкие рыболягухи с безымянного узора – живые и наводящие ужас, – и, увидев их, я понял и о чем мне с такой грозностью напомнил тот сгорбленный жрец в тиаре, промелькнувший в черном церковном подвале. Их число было никак не угадать. Мне чудилось, будто их стая тянется без конца, и мой мимолетный взгляд определенно мог явить лишь крошечную их часть. В следующий миг мое сознание потухло от милосердного обморока – первого в моей жизни.