Со свадьбы Дерби прошло уже более трех лет, когда одним августовским днем я получил телеграмму из Мэна. Мы не виделись уже пару месяцев, но, как я слышал, он уехал по делам. Асенат, предположительно, была с ним, хотя глазастые сплетницы поговаривали, что кто-то затаился в их доме на втором этаже за дважды занавешенными окнами. Они видели, сколько покупок делали слуги Дерби. А теперь начальник полиции Чесункука прислал мне телеграмму, в которой говорилось о грязном безумце, выбравшемся из леса, вопившем всякую жуть и призывавшем меня на помощь. Это был Эдвард. Он едва смог вспомнить наши имена и мой адрес.
Чесункук лежит на краю самых диких, обширных и наименее обследованных лесов в Мэне. Чтобы добраться туда на машине, мне понадобился целый день лихорадочной тряски среди жутких и фантастических пейзажей. Я нашел Дерби в подвале городской фермы, разрывавшимся между буйством и апатией. Он сразу меня узнал, и с его губ сорвался бессмысленный, несвязный поток слов.
– Дэн… слава богу! Колодец шогготов! Шесть тысяч ступеней вниз… невообразимая мерзость… Я бы никогда не позволил ей увести меня, но обнаружил себя там… Йа! Шаб-Ниггурат!.. Тень поднялась от алтаря, и пять сотен взвыли… Тварь под капюшоном заблеяла: «Камог! Камог!» – то было тайное имя старика Эфраима в ковене… Я оказался там, хотя она обещала, что не возьмет меня с собою… Минутой ранее был заперт в библиотеке, а потом очутился в аду, куда она ушла в моем теле, – в месте кромешного богохульства, в нечестивой яме, где лежит исток царства тьмы, где страж охраняет врата… Я видел шоггота – он менял форму… Я не могу больше… Не стану это терпеть… Я убью ее, если она вновь отправит меня туда… Уничтожу это существо – женщину, мужчину, нечто… Я его убью! Убью собственными руками!
Мне потребовался час, чтобы его успокоить, но наконец он затих. На следующий день я раздобыл ему в деревне приличную одежду, и мы отправились в Аркхем. Его истерика прекратилась, бо льшую часть дороги он молчал, но принялся бормотать что-то мрачное, когда мы проезжали через Огасту, словно город вызывал у него неприятные воспоминания. Было ясно, что домой ему не хочется. Обдумав бред Эдварда, касавшийся жены, – заблуждений, явно вызванных гипнотическим влиянием, которому она его подвергла, – я счел, что лучше ему к ней не возвращаться. Пусть, решил я, немного поживет у меня. Не важно, если это не понравится Асенат. Позже я помогу ему с разводом, ведь совершенно очевидно, что существуют психические факторы, превращающие его брак в самоубийство. Мы миновали город, и бормотание Дерби стихло, его голова упала на грудь: он задремал на пассажирском сиденье.
На закате, когда наша машина мчалась через Портленд, Эдвард залепетал снова, и отчетливее, чем прежде. Я прислушался, и на меня хлынул поток абсолютного бреда про Асенат. Мне открылась степень ее тлетворного влияния на Эдварда, ведь он сплел вокруг жены целый кокон галлюцинаций. Его нынешнее несчастье, чуть слышно пробормотал мой друг, лишь одно из многих. Ее хватка становилась все сильнее, и он понял – однажды она его не отпустит. Очевидно, что даже сейчас Асенат дала ему уйти, так как не могла больше удерживать. Она постоянно забирала его тело и отправлялась в безымянные места с целю проведения неименуемых ритуалов, а душу оставляла в своем обличье, запертой в комнате на втором этаже, и все же иногда он мог взять верх и снова становился собой, оказываясь в каком-нибудь дальнем, кошмарном и порой незнакомом месте. В таком случае она могла вернуть контроль или проиграть. Часто он попадал в беду, как и в этот раз… Ему снова и снова приходилось выбираться из дикой глуши и, найдя машину, просить незнакомцев его подвести.
Хуже всего было то, что с каждым разом Асенат все дольше контролировала Эдварда. Ей хотелось стать мужчиной – человеком первого сорта, – поэтому она и не отпускала его. В нем ее привлекали прекрасный интеллект и слабость воли. Однажды она вытеснит его из тела, а потом исчезнет, чтобы стать великим волшебником, как ее отец, заточив его в разрушающуюся, женскую оболочку, которая даже не является полностью человеческой. Да, теперь ему известно об иннсмутской крови. Местные заключали сделки с тварями из моря, и это был ужас. Старику Эфраиму открылась тайна, и на склоне лет он сотворил кошмарную вещь, чтобы не умереть… он хотел жить вечно… Асенат добьется своего – один раз это уже получилось.
Дерби бормотал, а я повернулся, пытаясь к нему присмотреться и удостовериться, что замеченная мною ранее перемена действительно случилась. Парадоксальным образом он выглядел лучше, чем обычно – крепче, стройнее, – от болезненной пухлости, вызванной его потаканием себе, не осталось и следа. Казалось, Дерби проявил активность и получил должную нагрузку – впервые в жизни, прежде полной капризов и лени. Я подумал, что влияние Асенат сделало моего друга на редкость бдительным и энергичным. И все же в эту минуту его разум был в плачевном состоянии. Он бормотал дичайшие вещи о своей жене, черной магии, старом Эфраиме и каком-то откровении, которое убедит даже меня. Повторял названия, знакомые мне по давним погружениям в запретные тома, и я содрогался, пораженный правдоподобностью сплетенного им мифологического гобелена и логичностью его сумасшедшего лепета. Снова и снова он замолкал, словно пытаясь найти в себе силы, чтобы открыть последнюю и поистине ужасающую тайну.
– Дэн, Дэн, ты ведь помнишь его – дикие глаза, спутанную бороду, которая так и не поседела? Однажды он воззрился на меня, и мне не забыть его взора. Теперь так смотрит на меня она. И я знаю почему! Он нашел ее в «Некрономиконе» – нужную формулу. Пока мне не хватает духу назвать страницу, но, прочитав его, ты поймешь. Узнаешь, что пожирает меня. Вновь, вновь и вновь – от тела к телу – он не собирается умирать. Сияние жизни – ему известно, как разорвать связь… оно мерцает еще некоторое время после смерти. Я намекну тебе, и, возможно, ты догадаешься. Слушай, Дэн… знаешь, почему моя жена так корпит над бумагами – выводит буквы с наклоном в обратную сторону? Ты когда-нибудь видел рукописи старого Эфраима? Знаешь, почему я содрогнулся, взглянув на ее беглые заметки? Асенат… а есть ли она вообще? Почему люди думают, что в желудке старика Эфраима была отрава? Почему Джилмэны шепчутся о том, как он кричал, словно испуганное дитя, когда сошел с ума, и Асенат заперла его на чердаке с обитыми войлоком стенами, где, возможно, томился другой? Душа ли старого Эфраима оказалась в плену? Кто и в чьем теле был заперт? Зачем он несколько месяцев искал кого-то с ясным умом и слабой волей? Почему проклинал все на свете, когда у него родилась дочь, а не сын? Скажи мне, Дэниэл Аптон, что за дьявольский обмен случился в доме ужасов, где этот нечестивец терзал доверчивое, робкое, получеловечье дитя? Разве он не сжег тогда все мосты? Разве она поступит со мной иначе? Ответь мне, почему тварь, зовущая себя Асенат, пишет другим почерком, когда думает, что ее никто не видит, таким, что его и не отличить от…
А затем случилось нечто ужасное. Дерби захлебывался словами, его голос взлетел до визга, а потом с почти механическим щелчком оборвался. Я вспомнил о других наших беседах, когда он внезапно замолкал. В такие моменты я почти готов был поверить, что некий незримый телепатический приказ Асенат не дает ему говорить. Но на этот раз все было иначе и намного страшнее. Лицо рядом со мной на миг исказилось до неузнаваемости, по телу прошла судорога – такая сильная, словно все кости, органы, мышцы, нервы и железы занимали иные, отличные от прежних позиции, привычные для другого организма и личности.
В чем именно заключался кошмар, я не смог бы сказать, даже если бы от этого зависела моя жизнь, но меня накрыло волной тошноты и отвращения. Ошеломляющее, леденящее чувство чуждости и ненормальности было настолько сильным, что я едва не выпустил руль из рук. Рядом со мной находился не друг всей моей жизни, но чудовище извне – проклятое, богомерзкое орудие неизвестных и злокозненных сил.
Я утратил контроль лишь на секунду, но в это время мой спутник схватился за руль и заставил меня поменяться с ним местами. Сумерки уже сгустились, огни Портленда остались далеко позади, и я не мог разглядеть его лица, но глаза Дерби горели, и я знал: он пребывает в лихорадочном возбуждении, настолько для него нехарактерном, что многие это замечали. Я словно видел кошмар: робкий Эдвард, не способный постоять за себя, никогда не умевший водить, приказывает мне и садится за руль моей машины, но все же случившееся не было сном. Некоторое время он молчал, и я, охваченный ужасом, этому радовался.
В свете городских огней Биддефорда и Сако я увидел сжатые в линию губы Дерби и содрогнулся, узрев сияние его глаз. Люди не ошибались: в такие минуты он действительно чертовски походил на свою жену и старика Эфраима. Я понимал, что подобные приступы пугали – в них было что-то болезненное и даже дьявольское. Меня охватили зловещие предчувствия, усилившиеся из-за его диких россказней. Этот человек, знакомый мне всю жизнь как Эдвард Пикман Дерби, был чужаком – пришельцем из какой-то черной бездны.
Он молчал, пока мы не оказались на неосвещенном участке дороги, а когда заговорил, голос его звучал совсем иначе. Он был ниже, тверже и более властным, чем когда-либо. Акцент и произношение тоже изменились, пусть и едва заметно, рождая смутное отвращение и напоминая о чем-то, от меня ускользавшем.
В его голосе слышался глубокий и искренний сарказм – не остроумная, легкомысленная насмешливость или игра словами, к которой обычно прибегал Дерби, но нечто мрачное, всеобъемлющее и, вероятно, злонамеренное. Меня удивило, что он так скоро овладел собой после панической атаки и бреда.
– Надеюсь, ты забудешь про мой приступ, Аптон, – проговорил он. – Знаешь ведь, что мои нервы расстроены, и полагаю, сможешь меня простить. Естественно, я чрезвычайно признателен, что ты везешь меня домой. И конечно, ты должен забыть всю чушь, которую я говорил о жене, да и вообще о делах. Вот что случается, если переусердствовать в подобных исследованиях. В моей философии множество странных идей, и уставший разум сочиняет из них разные небылицы. А теперь мне нужно отдохнуть. Вероятно, мы с тобой некоторое время не увидимся. Прошу, не вини в этом Асенат. Эта поездка была немного странной, но, по сути, проста. В северных лесах есть индейские реликвии – кромлехи и тому подобное. Они чрезвычайно важны для фольклора, а мы с Асенат его изучаем. Поиск был трудным и, кажется, свел меня с ума. Я пошлю кого-нибудь за машиной, когда окажусь дома. Месяц отдыха поставит меня на ноги.
Я не помню, что отвечал ему, потрясенный чувством, что рядом со мною сидит чужак. С каждой секундой чувство неименуемого вселенского ужаса возрастало, пока я, почти обезумев, не взмолился про себя о том, чтобы поездка закончилась как можно быстрее. Дерби так и не уступил мне руль, и я радовался скорости, с которой мимо нас пролетели Портсмут и Ньюберипорт.
На перекрестке, где главная дорога убегала от моря, огибая Иннсмут, я испугался, что мой водитель повернет на блеклую узкоколейку, ведущую к берегу – к этому проклятому городу. Но он этого не сделал, рванув мимо Роули и Ипсвича в родной Аркхем. Мы прибыли туда до полуночи и увидели, что окна старого дома Крауншильдов еще сияют. Дерби вышел из машины, рассыпаясь в благодарностях, а я, чувствуя странное облегчение, отправился домой. Поездка была кошмарной – еще ужаснее оттого, что я не мог объяснить свой страх, – но меня радовали слова Дерби, заявившего, что увидимся мы очень нескоро.