В последующие два года я виделся с Дерби все меньше и меньше. Две недели могли пролететь без знакомых трех и двух ударов в дверь, а когда он все же заглядывал или если мне случалось его навестить, что случалось все реже и реже, то почти не рассказывал о своей жизни. Эдвард перестал распространяться об оккультных исследованиях, которые прежде обсуждал со мною в подробностях, и предпочитал не говорить о жене. Она чудовищно состарилась с момента свадьбы, и теперь, как бы странно это ни звучало, выглядела старше его. На ее лице застыло выражение непреклонной решимости, а весь облик внушал смутное, невыразимое отвращение. Жена и сын заметили это, как и я, и постепенно мы перестали приглашать ее в гости, чему, признал Эдвард, проявив присущую ему детскую бестактность, она была несказанно рада. Время от времени супруги отправлялись в долгие поездки, по-видимому, в Европу, хотя Дерби порой намекал на более загадочные места.

Со свадьбы миновал год, и в обществе начали говорить о перемене, случившейся с Эдвардом Дерби. Это были мимолетные фразы, ведь она была чисто психологической, и все же кое-что интересное люди заметили. Порой Эдварда, совершенно изменившегося в лице, видели за делами, несовместимыми с его слабым характером. Например, в прошлом он не мог водить машину, а теперь время от времени поднимал пыль на старой крауншильдовской подъездной дорожке, катаясь туда-сюда на мощном «паккарде» Асенат. Автомобиль Эдвард водил мастерски, с проблемами на дороге разбирался спокойно и умело, что полностью противоречило его обычному образу действий. В подобных случаях он выглядел так, словно возвращается домой из поездки или только отправляется в путешествие – никто не знал, куда и зачем, но большинство ставило на Иннсмут.

Как ни странно, его метаморфоза не особо нравилась людям. Говорили, что в такие минуты он слишком похож на свою жену или на самого старого Эфраима Уэйта, а может, перемена только казалась неестественной, ведь была крайне редкой. Иногда через несколько часов поездки Дерби возвращался, распластавшись без сил на заднем сиденье машины, за рулем которой сидел нанятый им шофер или механик. Кроме того, его поведение на улицах в период сужения круга знакомств (что, замечу, коснулось и визитов ко мне) было по-прежнему робким – детская нерешительность проявлялась в нем еще сильнее, чем раньше. Лицо Асенат старело, а черты Эдварда, за исключением редких случаев, словно застыли в вечной весне, лишь изредка в них отражались новообретенная печаль или горькое понимание. За всем этим крылась какая-то тайна. Тем временем супруги почти порвали с весельчаками из университета. Как мы слышали, не потому, что им надоели мерзости «умников». Напротив, некоторые исследования Дерби отвратили даже самых бессердечных из декадентов.

Шел третий год их брака, когда Эдвард начал намеками выражать мне свои страхи и недовольство. Он ронял фразы о том, что дела «зашли слишком далеко», и мрачно говорил о необходимости «сохранить свою личность». Сперва я пропускал эти замечания мимо ушей, но со временем принялся осторожно его расспрашивать, памятуя о том, что дочь моего друга вспоминала о гипнотическом влиянии Асенат на соучениц – о моментах, когда школьницам казалось, будто бы они смотрят на себя через всю комнату ее глазами. Он встретил мои вопросы испугом и признательностью и пробормотал, что однажды нам придется серьезно поговорить.

В это время умер старый мистер Дерби, за что позже я благодарил небеса. Эдвард ужасно расстроился, но образа жизни не изменил. С момента женитьбы он виделся с отцом крайне редко – семьей для него сделалась Асенат. Некоторые называли Эдварда бездушным, особенно когда эпизоды веселья и уверенности за рулем участились. Он хотел переехать в старый особняк Дерби, но Асенат убедила его остаться в доме Крауншильдов, к которому они уже привыкли.

Вскоре моя жена услышала любопытную новость от подруги, одной из тех, что порвали отношения с семьей Дерби. Она прогулялась в конец Хай-стрит, чтобы заглянуть к супругам, и увидела машину, рванувшую с подъездной дорожки. За рулем маячило самоуверенное, едва ли не ухмылявшееся лицо Эдварда. Она позвонила в дверь, и отвратительная девчонка сказала ей, что Асенат тоже нет, но, уходя, женщина окинула дом взглядом. В одном из окон библиотеки она заметила быстро исчезнувшее лицо, в чертах которого прочла воистину неописуемые боль и поражение, тоску и отчаяние. Невероятно, но это было лицо главы семьи, Асенат, и все же гостья могла поклясться, что смотрела в печальные, заплаканные глаза бедного Эдварда.

Он стал заходить ко мне чуточку чаще, а его намеки постепенно сделались более определенными. Эдвард говорил о вещах, в которые невозможно было поверить даже в древнем, овеянном легендами Аркхеме, но излагал свою темную историю так искренне и убедительно, что я начал бояться за его рассудок. Он рассказывал об ужасных сборищах в заброшенных местах, о циклопических руинах в сердце мэнского леса, где огромные лестницы ведут в глубины кромешных таинств, о сложных углах, позволяющих проникать сквозь незримые стены в другие области времени и пространства, об ужасных обменах личностями, позволявших исследования в отдаленных и проклятых местах – в иных мирах и континуумах.

Иногда он подтверждал некоторые из безумных намеков, показывая вещи, ставившие меня в тупик, – странно окрашенные предметы с неясной текстурой, не похожие ни на что на земле, безумные изгибы и плоскости которых не служили какой-либо ясной цели и не следовали законам геометрии. Эти артефакты, говорил он, явились «извне», и его жена знала, как достать их. Порой, но всегда в расплывчатых, полных страха выражениях, Эдвард шептал о старом Эфраиме Уэйте, которого в прежние дни не раз видел в университетской библиотеке. Эти высказывания были смутными, но всегда касались одного чрезвычайно ужасного вопроса: умер ли на самом деле старый колдун – духом и плотью?

По временам Дерби обрывал свои истории, и мне оставалось гадать, могла ли Асенат слышать его речь на расстоянии и закрывать ему рот благодаря какому-то особому виду телепатического месмеризма, вроде таланта, который она демонстрировала в школе. Конечно, Асенат подозревала, что он откровенничает со мной, ибо в следующие недели пыталась остановить его визиты словами и взглядами, полными необъяснимого могущества. Лишь с огромным трудом ему удавалось выбраться ко мне – даже если он притворялся, что идет куда-то еще, некая незримая сила сковывала его или заставляла на время забыть о пункте назначения. Обычно Эдвард заглядывал к нам, когда Асенат уходила – «уходила в своем теле», по его странному выражению. Она всегда узнавала об этом позже – слуги следили за его прогулками, – но, видимо, не находила оснований для каких-то решительных действий.