В последующие два месяца город кишел слухами. Люди говорили, что все чаще видели Дерби в новом энергичном состоянии, а Асенат почти никогда не могли застать даже ее малочисленные приятельницы. Мы с Эдвардом встретились лишь однажды и мимолетно. Он приехал на машине жены, споро возвращенной из мэнской глуши, и хотел забрать книги, которые давал мне почитать. Эдвард находился в своем новом состоянии и отделался от меня парой уклончивых любезностей. Было ясно, что в таком расположении духа ему не о чем со мной говорить. Я заметил, что он даже не воспользовался старым сигналом – тремя и двумя звонками в дверь. Как и тем вечером в машине, меня охватил смутный, кромешный ужас, который я не мог объяснить, и его быстрый уход принес мне несказанное облегчение.

В середине сентября Дерби на неделю уехал, и некоторые из декадентов Мискатоника со знанием дела говорили о его намерениях, намекая на встречу со знаменитым оккультистом, не так давно изгнанным из Англии и теперь обитавшем в Нью-Йорке. Что до меня, я никак не мог выкинуть из головы ту мэнскую поездку. Метаморфоза, свидетелем которой мне довелось стать, глубоко потрясла меня, и я снова и снова пытался осмыслить ее и ужас, который она поселила в моем сердце.

Но самые странные слухи касались рыданий в старом доме Крауншильдов. Плакала женщина, и люди помоложе думали, что голос принадлежит Асенат. Его слышали изредка, и иногда он обрывался, словно плачущей затыкали рот.

Поговаривали о том, что нужно провести расследование, но эта необходимость отпала, когда Асенат вышла на прогулку и тепло побеседовала со знакомыми, извиняясь за частое отсутствие и время от времени упоминая о нервном срыве и истериках подруги из Бостона. Ее гостью так никто и не увидел, но появление Асенат свело разговоры на нет. А затем кто-то подлил масла в огонь, пустив слух, что пару раз в доме плакал мужчина.

Как-то вечером в середине октября я услышал знакомые три и два звонка в дверь. Открыв, я увидел на крыльце Эдварда и сразу же понял, что это он – прежний, которого я не видел со дня лихорадочного бреда по дороге из Чесункука. Лицо моего друга подергивалось: эмоции – страх и ликование – попеременно отражались в его чертах. Когда я закрыл за ним дверь, он опасливо оглянулся.

Нетвердым шагом Эдвард проследовал за мной в кабинет и попросил виски, чтобы успокоить нервы. Я не спешил с вопросами, но ждал, пока он сам начнет говорить. Наконец он выдавил несколько слов:

– Асенат ушла, Дэн. Мы много говорили этой ночью, когда слуги были в отлучке, и я заставил ее пообещать, что она больше не станет меня мучить. Конечно, пришлось прибегнуть к неким защитным ритуалам, о которых я тебе не рассказывал. Она, конечно, подчинилась, но и вспылила ужасно. Собрала вещи и отправилась в Нью-Йорк – вышла из дома как раз, чтобы успеть на бостонский поезд в 8:20. Думаю, люди будут болтать, но ничего с этим не поделаешь. Не стоит говорить о разногласиях, просто скажем, что она уехала ради долгого исследования. Наверное, она найдет пристанище у своих ужасных сектантов. Надеюсь, поедет на запад и разведется со мной – в любом случае я заставил ее пообещать держаться подальше и оставить меня в покое. Это было ужасно, Дэн, она крала мое тело, выпихивала меня из него, превращала в пленника. Я затих – сделал вид, что смирился с этим, – но оставался настороже. Я мог планировать, требовалась лишь осторожность, ведь она не читала мои мысли – ни буквально, ни в деталях. Ей было известно о моем желании взбунтоваться, но она думала, мне не хватит сил. Я и не рассчитывал взять верх, и все же пара заклинаний сработала.

Дерби оглянулся и отхлебнул виски.

– Я рассчитал этих проклятых слуг утром, когда они вернулись. Им это не понравилось, они стали задавать вопросы, но наконец ушли. Эти люди с ней заодно – жители Иннсмута, преданные Асенат, как душа плоти. Надеюсь, что они оставят меня в покое. Мне не понравился их смех, когда они уходили. Нужно нанять старых отцовских слуг, вернуть их всех, если удастся. Теперь я перееду в родной дом. Думаю, ты полагаешь, что я сошел с ума, Дэн, но в истории Аркхема можно найти намеки на вещи, о которых мы говорили, и на то, что я собираюсь тебе рассказать. Ты тоже видел один из обменов – в машине, после того как я говорил об Асенат, когда мы возвращались из Мэна. Она дотянулась до меня – выкинула из тела. Помню только, как пытался рассказать тебе, что за дьявол скрывается в ней. Затем она добралась до меня, и через секунду я оказался в доме – в библиотеке, где проклятые слуги держали меня под замком, – в теле этой ведьмы… она даже не человек… Знаешь, это ведь с ней ты возвращался домой… с волком в овечьей шкуре… Ты ведь должен был почувствовать разницу!

Я содрогнулся, когда Дерби умолк. Конечно, я почувствовал, но мог ли принять столь дикое объяснение?

Мой обезумевший гость продолжал:

– Я должен был спастись – должен был, Дэн! Она забрала бы мое тело в канун Дня Всех Святых. Они устроили бы шабаш за Чесункуком, и жертва закрепила бы переход. Она бы подчинила меня… стала бы мной, а я – ею… навсегда… навеки… Мое тело принадлежало бы Асенат… Она бы стала мужчиной, настоящим человеком, как и хотела… полагаю, ей бы пришлось убрать меня с дороги – убить свое прежнее тело со мной внутри, как она, черт побери, уже делала… она, он или эта тварь… – Лицо Эдварда страшно исказилось, он буквально приник ко мне и прошептал: – Ты должен понять, на что я намекал тогда – в машине: это вовсе не Асенат, а сам старик Эфраим. Я начал подозревать подмену полтора года назад, но теперь знаю точно. Понял, увидев ее почерк. Она изредка делала заметки, когда думала, что никто не смотрит, точно такие, как в рукописях отца, повторяла каждую завитушку. А иногда говорила вещи, которые никто, кроме старого Эфраима, сказать бы не смог. Он обменялся с ней телом, почувствовав приближение смерти. Она была единственным подходящим вариантом – умной, но достаточно слабовольной. Он отобрал ее тело так же, как почти получил мое, а затем отравил свое прежнее обиталище – с нею внутри! Разве ты не видел, как душа старого Эфраима адским пламенем горела в глазах этой ведьмы… и в моих, когда она мной управляла?

Дерби шептал так быстро, что начал задыхаться и умолк, втягивая в себя воздух. Я ничего не сказал, и, когда он продолжил, его голос стал почти нормальным. Это, подумал я, случай для психиатрической лечебницы, но не мне его туда отправлять. Возможно, время и свобода от Асенат исцелят Эдварда. Я видел, что ему не захочется снова связываться с этой оккультной жутью.

– Потом я расскажу тебе больше… а сейчас мне нужен долгий отдых. Я поведаю о запретных ужасах, в которые она меня посвятила, о вековых кошмарах, что и теперь благодаря нескольким чудовищным жрецам отравляют глушь. Некоторые люди знают о вселенной вещи, которые не следует открывать никому, и могут делать то, что другим не под силу. Я погряз в этом по уши, но теперь все закончилось. Сегодня я сожгу богомерзкий «Некрономикон», как спалил бы все остальные книги, будь я библиотекарем в Мискатонике. Но теперь она меня не достанет. Я должен выбраться из этого проклятого особняка как можно скорее и вернуться домой. Знаю, ты поможешь, если я попрошу. С этими чертовыми слугами… и вопросами насчет Асенат. Видишь ли, я не могу дать любопытным ее адрес. Существуют особые группы оккультистов… сектанты, что могут превратно понять наш разрыв… у некоторых из них просто кошмарные идеи и методы. Знаю, ты будешь на моей стороне, если что-то случится, даже если я расскажу тебе множество ужасных вещей…

Я заставил Эдварда остаться и переночевать в одной из гостевых спален. Утром он немного успокоился. Мы обсудили некоторые приготовления для переезда в особняк Дерби, и я надеялся, что он разберется с ними, не тратя времени даром. Эдвард не заглянул ко мне вечером, но я часто видел его в тот месяц. О странных и неприятных вещах мы разговаривали как можно меньше, обсуждая ремонт в старом доме Дерби и путешествия, в которые Эдвард обещал отправиться летом со мною и моим сыном.

Об Асенат мы почти не говорили, ибо я видел, что это чрезвычайно болезненная тема. Конечно, сплетен ходило множество, но странная жизнь в старом доме Крауншильдов всегда была овеяна слухами. Единственное, что мне не понравилось, – излишняя откровенность банкира Дерби в мискатоникском клубе. Он принялся говорить о чеках, которые Эдвард регулярно посылал Мозесу и Эбигейл Сарджентам и некой Юнис Бэбсон в Иннсмут. Все выглядело так, словно уродливые слуги получали от него деньги за молчание, но он никогда не говорил со мною об этом.

Я мечтал о лете – времени, когда сын приедет на каникулы из Гарварда и мы увезем Эдварда в Европу. Но вскоре мне стало ясно, что он поправляется далеко не так быстро, как я надеялся. В восторге, временами охватывавшем его, было что-то истерическое, а приступы страха и печали сделались слишком частыми. Фамильный особняк Дерби отремонтировали к декабрю, и все же Эдвард постоянно откладывал переезд. Он ненавидел дом Крауншильдов и боялся его, но был странным образом им околдован. У него никак не получалось упаковать вещи, и он всячески откладывал решительные действия. Когда я указал на это, мой друг пришел в ужас. Дворецкий его отца, возвратившийся с прежними слугами, однажды сказал мне, что в блужданиях Эдварда по дому Крауншильдов и особенно в частых визитах в подвал есть что-то странное и болезненное. Я поинтересовался, не присылала ли Асенат каких-нибудь мерзких писем, но он ответил, что поч ты от нее не было.