I

Жизнь подчас нагоняет страху, а из-за ширмы того, что нам якобы о ней известно, просачивается жар адских истин, способный сделать ее тысячекратно устрашающей. Наука, которая своими невероятными открытиями и так калечит наш ум, вероятно, скоро вообще уничтожит человеческую расу – если такая еще будет существовать, – потому как ни один ум простого смертного не сможет выдержать весь груз невероятных ужасов, когда они все явятся в этот мир. Знай мы, кем являемся на самом деле, то, вероятно, поступили бы так, как сэр Артур Джермин – а он как-то ночью облил себя керосином и поджег. Никто не стал собирать его останки в урну и не прочел в церкви заупокойную, ибо, как только некоторые документы и один специфический предмет его имущества пролили правду на то, кем он был, – общество пожелало забыть о том, что такой человек когда-либо существовал. И даже знавшие его лично открещиваются от самого факта жизни Артура Джермина.

Меж тем именно помянутый предмет имущества – артефакт, присланный из Африки в коробке, – толкнул сэра Джермина к побегу на торфяники и дальнейшему аутодафе. Из-за него, а не из-за своей специфической внешности решил он уйти из жизни. Разочароваться в бытии, имея его облик, было бы несложно, но Джермину, поэту и ученому, не было дела до собственной привлекательности. Жажда знаний горела у него в крови, ибо его прадед, баронет сэр Роберт Джермин, был известным антропологом, а прапрапрадед, сэр Вейд Джермин – одним из первопроходцев Конго, оставившим после себя разносторонние труды о племенах, животных и гипотетической древней цивилизации в регионе. В самом деле, интеллектуальный энтузиазм старого сэра Вейда почти граничил с манией, а когда вышел в свет его труд «Опыт изысканий в некоторых районах Африки», чудаковатые домыслы о находке неких доисторических конголезских гоминидов сделали его объектом насмешек. В 1765 году этого бесстрашного исследователя определили в приют для умалишенных в Хантингтоне.

Все Джермины были помечены безумием, и люди радовались, что их не так-то много. Родословная не разветвлялась, а с Артуром и вовсе оборвалась. Если бы Артур имел сына… как знать, что бы он сделал после того, как увидел тот предмет. Никто из Джерминов не был красавцем – всем чего-то недоставало, Артур же из всех был самый уродливый, а по старым семейным портретам в поместье Джерминов прогресс ухудшений фамильной крови можно было проследить еще со времен сэра Вейда. Очевидно, это безумие началось именно с путешественника, чьи невероятные истории об Африке у немногих его друзей вызывали чувство восторга на грани с ужасом. Его коллекция трофеев и натуралистических образцов была весьма красноречивой, ибо ни один здравомыслящий человек не стал бы собирать и хранить нечто подобное. О неладах в душе свидетельствовала и достойная нравов Востока изоляция, в которой он удерживал свою законную супругу, – женщина, по его словам, была дочерью португальского купца, которого он встретил в Африке, и не понимала английского уклада жизни. С рожденным в Африке младенцем та сопровождала его домой из второго и самого длинного из его странствий, а затем отправилась с ним в третье, из которого уже не вернулась. Никто и никогда не видел ее вблизи, даже слуги, ибо она имела чрезвычайно злобный нрав. В течение непродолжительного пребывания в поместье Джерминов она занимала отдаленное крыло, и только ее муж имел туда личный доступ. Сэр Вейд и в самом деле как мог оберегал изолированность своей семьи: так, отбывая в Африку, он никому не позволял ухаживать за своим малолетним сыном, кроме уродливой черной женщины из Гвинеи. Вернувшись домой – уже после смерти госпожи Джермин, – он начал сам заниматься парнем.

Но именно болтовня сэра Вейда, особенно навеселе, собственно, и привела к тому, что друзья стали считать его безумцем. В эпоху рационализма, каковой полагался восемнадцатый век, со стороны ученого человека было крайне неразумно распинаться о диких туземных обычаях и непотребных зрелищах, являвшихся в свете конголезского месяца; об увитых лианами исполинских стенах и колоннах затерянного города; о мшистых ступенях, что из-под света солнца уводили в запутанные катакомбы, полные невыразимых сокровищ.

Когда же речь заходила о неизвестных науке существах, якобы населявших описываемые места, сочетавших в своем быте как непролазные джунгли, так и нечестивый древний город, – тут, конечно же, скепсис в отношении баек сэра Вейда достигал критической отметки: и Плиний бы за голову схватился от таких заявлений! Эти существа возникли, как предполагал Вейд, уже после того, как крупные человекообразные обезьяны захватили приходящий в упадок город со всеми его стенами и башнями, сокровищницами и удивительными фресками. О подобных вещах после третьего своего путешествия опальный исследователь говорил до оторопи откровенно, – особенно после третьей пропущенной в «Безголовом рыцаре» пинты. В какой-то момент истории стали настолько ошеломительными, что Вейду стали ставить прогулы в сумасшедшем доме – и там он в итоге и оказался. Впрочем, своей хантингтонской неволе он не особенно огорчился – оно и неудивительно: к тому моменту картина мира для бедняги исказилась напрочь. Еще в пору отрочества своего сына он невзлюбил дом, а позже и вовсе стал бояться родных стен. «Безголовый рыцарь» стал для Вейда тихой гаванью, а когда исследователя изолировали от общества, он даже выразил благодарность врачам: мол, теперь-то его защитят, будь что, от какой-то непонятной угрозы. Он прожил всего три года в неволе – так уж получилось.

Сын Вейда Джермина, Филипп, тоже вырос личностью эксцентричной. Несмотря на большое внешнее сходство со своим отцом, он имел настолько грубый нрав и неотесанный вид, что малого в открытую боялись. Безумие, к счастью, не передалось ему по наследству, но кромешная глупость в сочетании со вспыльчивым нравом доброй погоды не делала. Филипп не отличался богатырским телосложением, но ловкости ему было не занимать.

По прошествии двенадцати лет после наследования титула он женился на дочери лесничего, но прежде чем родился наследник – пошел служить на флот простым матросом, довершив тем самым картину собственной бестолковости в глазах знатного общества. По окончании Американской кампании ходил слух, будто он какое-то время значился впередсмотрящим у одного торговца близ африканских берегов, имея хорошую репутацию благодаря умению лазать по канатам, но однажды ночью, когда корабль стоял на приколе у конголезских берегов, бесследно исчез, и никто его более не видел.

В сыне Филиппа Джермина уже привычные всем фамильные особенности отразились наиболее странным и роковым образом. Высокий и неожиданно красивый вопреки какой-то трудноуловимой диспропорциональности тела, не без своего уникального лоска, Роберт Джермин зарекомендовал себя, подобно Вейду, пытливым исследователем. Он был первый, кто с рационализмом ученого исследовал обширную коллекцию древностей, которую его безумный дед привез из Африки, и он же прославил свой род как на ниве этнологии, так и в первопроходстве. В 1815 году сэр Роберт женился на дочери седьмого виконта Брайтгольма; на удивление, его брак был благословлен тремя детьми, хотя из-за физической и умственной неполноценности самого младшего и самого старшего никогда не выводили на люди. Расстроенный семейными неурядицами, ученый искал утешения в работе и совершил две длительные экспедиции в дебри Африки. В 1849 году его средний сын, Невилл, на редкость отталкивающий тип, соединивший в себе худшие черты как со стороны Джерминов, так и по линии Брайтгольмов, сбежал с исполнительницей вульгарных танцев – но, возвратившись в следующем году, получил-таки прощение семьи. В поместье Джерминов он вернулся вдовцом, с младенцем по имени Альфред, которому однажды было суждено стать отцом злосчастного Артура Джермина.

Друзья говорили, что душевному равновесию Роберта Джермина повредила непрерывная цепочка невзгод, но, думается, роковую роль здесь сыграл именно африканский фольклор. Старый ученый собирал легенды о племенах Унга, что обитали возле земель, где его дед и он сам проводили исследования, пытаясь найти подтверждение невероятным байкам сэра Вейда о заселенном неизвестными гоминидами затерянном городе. Кое-что в фантасмагорических заметках предка позволяло предположить, что источником диких фантазий Вейда служило одно весьма конкретное местное поверье. 19 октября 1852 года антрополог Сэмюэл Ситон заглянул к Джермину с журналом наблюдений, сделанных среди племен Унга в расчете на то, что некоторые легенды о каменном городе белых обезьян, над которыми господствует Белый Бог, могут представлять этнологическую ценность. Во время разговора он, скорее всего, припомнил много дополнительных деталей, о которых, впрочем, мы никогда не узнаем, ибо эта беседа вдруг привела к череде ужасных несчастий. Когда сэр Роберт Джермин покинул библиотеку, то оставил там труп задушенного Ситона, и прежде чем его смогли унять, убил всех троих своих детей – двух охраняемых от внимания публики и третьего, Невилла. Тот, впрочем, сумел защитить своего двухлетнего сынишку, на которого старый сумасброд, судя по всему, также имел смертоносные виды. Сам сэр Роберт, после вереницы суицидальных эпизодов (неуспешных) и данного миру обета безоговорочного молчания о причинах своего ужасного поступка (вполне успешного) умер через пару лет от обширного инфаркта.

Еще до своего четвертого дня рождения сэр Альфред Джермин стал баронетом, но его вкусы никогда не соответствовали титулу. В двадцать он присоединился к группе артистов мюзик-холла, а в тридцать шесть бросил жену с ребенком ради работы в американском разъездном шапито. Судьба сыграла с ним за это злую шутку. Среди цирковых животных имелся самец гориллы нетипичного светлого окраса, по-овечьи смирный, едва ли не первый любимец труппы. Животное чем-то привлекло Альфреда – он мог часами наблюдать за ним, вцепившись в решетку вольера. В конце концов Джермин выпросил у дирекции цирка право дрессировать зверя – и поразил как публику, так и коллег своими успехами. Однажды утром в Чикаго, когда Альфред Джермин с гориллой проводили репетицию популярного номера, пародировавшего боксерский поединок зверя с человеком, обезьяна отвесила баронету чуть более весомую оплеуху, чем обычно, – нанеся вред не столько телу, сколько достоинству начинающего шоумена. О том, что произошло далее, циркачи предпочитали не вспоминать без надобности; в самом деле, никто из них не ожидал, что сэр Альфред Джермин ни с того ни с сего разразится поистине нечеловеческим рыком, опрокинет своего оппонента наземь и неистово вцепится зубами в его мохнатое горло. Горилла сперва растерялась, но быстро нашла силы для серьезного отпора, и прежде чем штатный дрессировщик успел вмешаться, от баронета мало что осталось.

II

Артур Джермин был сыном Альфреда Джермина и никому не известной певички из мюзик-холла. Когда баронет покинул семью, мать привезла дитя в дом Джерминов, где не было никого, кто протестовал бы против ее присутствия. Не забыв о благородном титуле сына, она, при всей стесненности средств, сумела обеспечить ему отличное образование. Дом Джерминов мало-помалу приходил в упадок, но юный Артур искренне любил старую фамильную развалину и все, что ютилось под ее крышей; он не походил ни на одного из предков, обитавших там прежде, ибо был поэтом и мечтателем. Иные соседи, заставшие загадочную португальскую супругу сэра Вейда, заявляли, что именно ее наследственность наложила столь тяжкий отпечаток на внешность юноши. Многие втихую посмеивались над тянущимся ко всему прекрасному уродцем – дескать, нахватался у матери инфантилизма. И все же Артур Джермин был по-настоящему тонкой натурой, каким бы страшным ни был с лица. Да, многие Джермины отличались дикарскими, отталкивающими чертами; то верно, Артур превзошел их всех – скошенный лоб, выдающиеся скулы и длинные руки отвращали любого, кто впервые сталкивался с ним. Но ум и нрав Артура компенсировали с грехом пополам недостатки внешности. Одаренный и образованный, он завоевал высшие награды в Оксфорде и, казалось, искупил интеллектуальную опалу своего рода. Хоть он и был скорее поэтом, чем ученым, все же планировал продолжить работу своих предков в области африканской этнологии и праистории. К тому же в его распоряжение перешла вся поистине невероятная коллекция диковин сэра Вейда. Артур, с его удивительным умом, размышлял не раз о доисторической цивилизации, в которую истово верил полубезумный предок, и готов был рассказывать историю за историей о мертвом городе в джунглях, упоминаемом в найденных им письмах и заметках Вейда. Шанс существования безымянной затерянной расы лесных выродков вселял в него причудливую смесь страха с восхищением; размышляя над их возможным происхождением, он искал разгадку в более поздних свидетельствах о жизни племен Унга, собранных прадедом и несчастным Сэмюэлом Ситоном.

В 1911 году, после смерти матери, сэр Артур Джермин ушел в изыскания с головой. Продав часть имения, чтобы обзавестись необходимыми средствами, он снарядил миссию и отплыл в Конго. Наняв по договоренности с бельгийскими властями проводников, Артур целый год провел в областях Унга и Кан, где нашел подтверждения, превосходившие самые смелые его ожидания. Среди канийцев был дряхлый вождь по имени Мвана, знаток легенд, чья память служила верой и правдой вопреки преклонным летам. Старик подтвердил, что все дошедшие до Джермина россказни в ходу на африканской земле. От себя он добавил еще несколько описаний каменного города и белых человекообразных обезьян, неизвестных широкой науке.

По словам Мваны, каменного города, как и его жителей, более не существовало, много лет назад их уничтожило воинственное племя, чей вождь носил имя Н'Бангус. Захватчики, разобрав по кирпичику здания и перебив жителей, в качестве трофея унесли мумию «белой богини обезьян». Этим мощам жители затерянного города поклонялись – по конголезским верованиям, мумия до невозможности напоминала принцессу, некогда правившую ими. Кем обезьяноподобные белые создания на самом деле являлись, Мвана не имел понятия, но полагал, что это они построили город, ныне покоящийся в руинах. Джермин, пусть он и не мог выдвинуть пока ни одной научной гипотезы, получил живописную пищу для размышлений.

В легенде говорилось, что принцесса-обезьяна стала супругой великого Белого Бога, пришедшего с запада. Долгое время они вместе правили городом, но, когда у них родился сын, все трое удалились в запредельные чертоги. Позже Бог и принцесса вернулись, а после смерти принцессы ее муж забальзамировал тело и похоронил его в просторной гробнице, где ему и поклонялись. Больше его в городе никогда не видели. У легенды было три версии о дальнейших событиях. По одной, ничего особенного более не случалось – разве что мумия богини стала символом могущества того племени, которое ею владело (именно поэтому Н’Бангус повелел забрать ее). Во второй версии говорилось о возвращении бога и о том, как он упокоился у ног своей мертвой жены. В третьей упомянуто возвращение их сына, уже взрослого человека, то ли обезьяны, то ли бога, не ведающего о своих могучих корнях. Конечно, изложенные аборигенами истории, полные приукрашательств, звучали слишком экстравагантно подчас – даже по меркам мифа.

Артур Джермин более не сомневался в реальности описанного старым сэром Вейдом города, так что вряд ли был слишком впечатлен, когда в начале 1912 года наткнулся на его руины. Размеры были явно преувеличены, но каменная кладка свидетельствовала о том, что находка крайне далека от типичных негритянских поселений. К сожалению, изображений, вырезанных в камне, обнаружить не удалось, да и экспедиция была слишком мала, чтобы расчистить единственный видимый проход, который вел, судя по всему, в катакомбы, упомянутые в рукописи сэра Вейда. Артур расспросил всех вождей племен в округе о белых обезьянах и мумии богини, но рассказ старого вождя Мваны уточнил и дополнил европеец. Мистер Вергерен, бельгиец, представитель торговой фактории в Конго, считал, что может не только найти, но и предоставить Артуру мумифицированную богиню, о которой до того слышал лишь краем уха – поскольку некогда могущественный вождь-дикарь Н'Бангус ныне сделался цивилизованным верноподданным короля Альберта, и его наверняка несложно будет убедить расстаться с добытой в ходе незаконного грабительского набега реликвией. Таким образом, отплывая в Англию, Артур Джермин был практически уверен, что через несколько месяцев к нему в руки попадет бесценная для этнологов всего мира находка, подтверждающая самые безумные гипотезы его прапрапрадеда… ну или хотя бы самые безумные из тех, что в принципе дошли до него, – простолюдинам, жившим близ поместья Джерминов, наверняка доводилось слышать гораздо более дикие вымыслы сэра Вейда от своих предков, сидевших, бывало, с ним за одним столом в «Безголовом рыцаре».

Артур Джермин терпеливо ожидал посылки от господина Вергерена, одновременно с удвоенным усердием изучая рукописи предка. Он начал ощущать духовное родство с сэром Вейдом и принялся за поиски реликвий, связанных с его личной жизнью как в Англии, так и во время его африканских странствий. Хотя существовало множество устных преданий о его загадочной жене, в доме Джерминов не осталось никаких следов ее пребывания. Артур раздумывал, какие обстоятельства предопределили такое забвение, и в конце концов решил, что основной причиной было безумие ее мужа. Джермин вспомнил, будто поговаривали, что его прапрапрабабушка была дочерью португальского купца, который вел торговлю в Африке. Без сомнения, она превосходно знала Черный Континент и обладала практичным умом; россказни мужа она наверняка поднимала на смех, а такой мужчина, как сэр Вейд, едва ли мог закрыть глаза на такое обхождение. Она умерла в Африке – надо думать, ее он отвез туда против воли, специально для того, чтобы доказать свою правоту. Но Джермин скептически относился к этим предположениям и посмеивался над их тщетой, ведь после смерти его странных предков минуло уже полтора века.

В июне 1913 года мистер Вергерен прислал письмо, в котором сообщал, что нашел мумифицированную богиню. Бельгиец уверял, что это была редкая и по всем параметрам уникальная особь, которую не по силам классифицировать простому любителю. Только ученый мог бы определить, человек перед ним или обезьяна; изучение изрядно осложняла и далеко не идеальная сохранность мумифицированных останков. Время и конголезский климат немилосердны к мумиям, особенно когда их бальзамируют неспециалисты, как и было в случае «принцессы». С шеи у загадочного существа свисала цепочка из золота, с пустым медальоном, украшенным геральдической гравировкой, – наверняка вещица какого-то европейца, отобранная воинами Н'Бангуса и в знак почтения навешенная на «богиню». Описывая же черты лица мумии, господин Вергерен прибег к интересному сравнению, или, скорее, к шутливому предположению относительно того, насколько внешний вид белой «принцессы» может поразить его корреспондента; впрочем, в остальном письмо отвечало сугубо научной этике. Бельгиец писал, что короб с мумией прибудет примерно через месяц после получения письма.

3 августа 1913 года, незадолго до обеда, в дом Джерминов доставили упакованный в коробку предмет, который тут же перенесли в большую комнату, где хранилась коллекция африканских экспонатов, благоустроенная сэром Робертом и самим Артуром. События, что последовали за этим, лучше всего будет описать со слов слуг; из всех свидетелей наиболее внимательным и последовательным оказался Соамез, старейший дворецкий Джерминов. По словам этого достойного доверия мужа, прежде чем взяться за распаковку, сэр Артур велел оставить его в одиночестве; звуки молотка и долота из-за закрытых дверей показали, что с делом он не медлил. Какое-то время царила тишина; Соамез не мог толком сказать, как долго, но менее чем через четверть часа из комнаты послышался ужасный крик Джермина. В следующее мгновение он выскочил из комнаты и сломя голову бросился к выходу из дома, будто преследуемый. Выражение его и без того жуткого лица невозможно было передать. Уже у входной двери ему словно что-то пришло в голову, и тогда он резко развернулся и сбежал по лестнице в подвал. Совершенно ошарашенные слуги сгрудились у запертой подвальной двери, но их хозяин выходить отказался. Перед самыми сумерками из-за двери потянуло керосином; вскоре конюх приметил во дворе Артура Джермина, с ног до головы вымоченного в горючей жидкости, – выбравшись, должно быть, через подвальное окно, он решительным шагом направлялся в сторону торфяника на задворках имения, то и дело затравленно озираясь. Оцепенев от холодного ужаса, прислуга наблюдала его конец: со стороны болот сверкнул резкий всполох, между деревьев заметалось пламя, и вскоре стремительно пожираемый огнем силуэт сник где-то в трясине.

Так род Джерминов перестал существовать.

Причиной, по которой обугленные останки Артура Джермина никто даже не пытался отыскать и по-божески предать земле, стала, по-видимому, присланная зловещая мумия, оттянувшая на себя весь интерес. Она являла собой противнейшее зрелище: высохшая, но местами все равно подточенная личинками белая обезьяна неизвестного вида, куда менее покрытая шерстью, чем можно было ожидать от дикого примата, и в определенных чертах до дрожи напоминающая человеческую женскую особь.

Не стоит вдаваться во все неприятные описания, но две важные детали все же стоят упоминания, ибо они очень точным образом соответствуют некоторым заметкам сэра Вейда Джермина об африканских вылазках и конголезским легендам о Белом Боге и «принцессе обезьян». Во-первых, герб на медальоне, украшавшем шею существа, оказался фамильным гербом рода Джерминов. Во-вторых, ироничный намек господина Вергерена на похожесть усохшей физиономии мумии на одну известную ему личность относился не к кому иному, как к сокрушенному горестным ужасом, чрезвычайно чувствительному Артуру Джермину, прапраправнуку сэра Вейда Джермина, вступившего в брак с женщиной, которая никогда не появлялась на людях…

Члены Королевского антропологического общества сожгли мумию и избавились от медальона, а кое-кто из них до сих пор не желает признать, что Артур Джермин когда-либо существовал.