I

Лишь очень немногим известна истинная подоплека истории доктора Альфреда Клэрендона, как, впрочем, и то, что там вообще есть какая бы то ни было подоплека, до которой так и не сумели докопаться газеты. А ведь незадолго до пожара эта история стала настоящей сенсацией в Сан-Франциско – как из-за паники и сопутствовавших ей ужасных обстоятельств, так и вследствие причастности к ней губернатора штата. Губернатор Долтон, следует припомнить, был лучшим другом Клэрендона и впоследствии женился на его сестре. Ни сам Долтон, ни его жена никогда публично не обсуждали эту тягостную историю, но кое-какие отдельные факты все же стали известны ограниченному кругу людей. Именно поэтому, а также ввиду прошедших лет, придавших ее участникам некую безликость и былинность, приходится помедлить, прежде чем пускаться в исследование тайн, тщательно сокрытых в свое время.

Назначение доктора Альфреда Клэрендона на пост руководителя тюремной больницы в Сан-Квентине было встречено в Калифорнии с живейшим энтузиазмом – ведь Сан-Франциско удостоился чести принимать одного из величайших биологов и врачей того времени, и можно было ожидать, что ведущие специалисты в области медицины начнут стекаться сюда со всего мира, чтобы перенимать его мастерство, пользоваться его советами и методикой, а заодно и помогать улаживать местные проблемы. Калифорния буквально за одну ночь превратилась в центр медицинской науки с мировой репутацией и огромным влиянием.

Губернатор Долтон, стремясь огласить эту важную весть, позаботился о том, чтобы в прессе появились подробные и как можно более восторженные сообщения о назначенном лице. Фотографии доктора Клэрендона и его дома, расположенного неподалеку от старого Козлиного холма, описания его карьеры и многочисленных заслуг, доходчивые изложения его выдающихся научных открытий – все печаталось в самых читаемых калифорнийских газетах до тех пор, пока публика не прониклась некой отраженной гордостью за человека, чьи исследования пиемии в Индии, чумы в Китае и прочих родственных заболеваний в других областях мира должны были вскоре обогатить медицину антитоксином, имеющим поворотное значение: панацеей, подавляющей инфекцию в зародыше и обеспечивающей полное ее уничтожение.

За сенсационным служебным назначением стояла долгая и довольно-таки романтичная история ранней дружбы, длительной разлуки и драматически возобновившегося знакомства. Десять лет тому назад Джеймс Долтон и Клэрендоны жили в Нью-Йорке и были друзьями – даже больше чем просто друзьями, так как единственная сестра доктора, Георгина, в юности была возлюбленной Долтона, а сам доктор – его ближайшим приятелем и протеже в годы их совместной учебы в школе и колледже. Отец Альфреда и Георгины, воротила Уолл-стрит из безжалостного старшего поколения, хорошо знал отца Долтона – настолько хорошо, что в конце концов обобрал его до нитки в памятный для обоих семейств день схватки на фондовой бирже. Долтон-старший, не чая поправить положение и стремясь обеспечить единственного и обожаемого сына с помощью страховки, немедленно пустил себе пулю в лоб; но Джеймс не стал мстить и, в общем-то, не желал зла ни отцу девушки, на которой собирался жениться, ни многообещающему молодому ученому, чьим поклонником и защитником был в годы учебы и дружбы. Биржа жила по иным правилам: жестоким, подчас бесчеловечным; его отец не мог не знать, на что идет. И Джеймс, сосредоточившись на изучении юриспруденции, понемногу упрочил свое положение – после чего, выждав время, попросил у старика Клэрендона руки Георгины.

Тот отказал ему твердо и публично, торжественно заявив, что нищий и самонадеянный выскочка-юрист не годен ему в зятья. Последовала бурная сцена. Джеймс, высказав наконец престарелому мироеду то, что следовало сказать давным-давно, в гневе покинул его дом, а вместе с ним и сам город – и с головой окунулся в политическую жизнь Калифорнии, надеясь после нескольких успешно проведенных публичных баталий избраться в губернаторы. Его прощание с Альфредом и Георгиной было кратким, а потому он так никогда и не узнал о последствиях сцены в библиотеке Клэрендонов. Лишь на день разминулся он с известием о смерти старого Клэрендона от апоплексического удара, и этот день изменил весь ход его жизни. Он не писал Георгине все последующие десять лет, зная о ее преданности отцу и ожидая, пока его собственное состояние и положение смогут устранить все препятствия к браку. Не посылал он весточек и Альфреду, который относился ко всему происшедшему с холодным безразличием, так свойственным гениям, осознающим свое предназначение в этом мире. С редким даже для той поры упорством Долтон упрямо карабкался вверх по служебной лестнице, думая лишь о будущем, оставаясь холостяком и интуитивно веря, что Георгина тоже ждет его.

И интуиция не подвела его. Возможно, как раз потому, что от него не было никаких известий, Георгина не обрела иной любви, кроме той, что жила в ее мечтах и ожиданиях, и со временем увлеклась новыми обязанностями, связанными с восхождением Альфреда в зенит славы. Ее брат не обманул возлагавшихся на него в юности ожиданий – этот хрупкий юноша неуклонно и быстро возносился по ступеням науки. Худой и аскетичный, с пенсне в стальной оправе и острой каштановой бородкой, доктор Клэрендон в свои двадцать пять лет уже был признанным специалистом, а в тридцать – мировым авторитетом. Пренебрегая житейскими делами, он целиком зависел от заботы и попечения своей сестры и втайне был рад, что память о Джеймсе удерживала ее от сомнительных и мимолетных союзов.

Георгина ведала делами и хозяйством великого бактериолога и гордилась его успехами в борьбе за жизни. Она терпеливо сносила его странности, успокаивала во время случавшихся у него иногда вспышек истерического фанатизма и улаживала его размолвки с друзьями, которые время от времени происходили из-за открытого пренебрежения брата ко всему менее значительному, чем целеустремленная преданность чистому Знанию. Несомненно, Клэрендон временами вызывал раздражение у обычных людей, ибо никогда не уставал умалять служение личному в противовес работе на благо человечества и осуждал тех ученых, кто совмещал научные занятия с повседневными житейскими хлопотами или личной жизнью. Враги клеймили его «сухарем» и «педантом», но почитатели, восхищаясь накалом исступления, до которого он доводил себя работой, почти стыдились того, что имеют какие-то иные интересы или устремления за пределами сиятельной сферы Асклепия.

Доктор много путешествовал, и Георгина неизменно сопровождала его. Однако трижды он покидал ее и предпринимал долгие одиночные поездки в дебри Азиатского континента, исследуя там экзотические лихорадки и позабытые виды чумы. Клэрендон был совершенно уверен в том, что именно в таинственной древней Азии зародилось большинство болезней на земле. Каждый раз он привозил из этих поездок экзотические сувениры, прибавлявшие эксцентричности его быту, и без того прослывшему странным ввиду загадочно большого штата слуг-тибетцев, подобранных где-то в У-Цанге в период эпидемии, о которой большой мир так никогда и не узнал; Клэрендон же во время этой эпидемии выделил возбудителя черной лихорадки. Эти люди были выше большинства тибетцев и явно принадлежали к некой малоизученной этнографической группе. Они были болезненно худы, и злые языки брались утверждать, что на своей прислуге доктор пытается воплотить в жизнь наглядные анатомические модели. В свободных черных шелковых мантиях жрецов религии бон, которые Клэрендон позволял им носить, они выглядели в высшей степени гротескно, а холодное безмолвие и резкость их движений усиливали окутывавшую их завесу тайны… У Георгины они вызывали странное и тревожное ощущение, как будто она попала на страницы «Ватека» или «Арабских ночей».

Но самым необычным из прислуги был ассистент Клэрендона, некто Сюрама. Доктор привез его из своего длительного путешествия по Северной Африке, посвященного изучению необъяснимых случаев febris intermittens[9] среди туарегов Сахары, о чьем родстве с расой исчезнувшей Атлантиды давно ходили толки среди этнографов. Сюрама, человек огромного ума и, по-видимому, необъятной эрудиции, был таким же патологически худым, как тибетские слуги: его смуглая, похожая на пергамент кожа так плотно обтягивала оголенную макушку и безволосый лик, что уникальный черепной рельеф выступал особенно выразительно. Это «химерное» впечатление усиливали тускло горящие глаза, посаженные так глубоко, что виднелись одни темные пустые глазницы. Противореча образу покорного слуги, он, несмотря на внешнюю бесстрастность, не прилагал абсолютно никаких усилий, чтобы скрывать свои эмоции. Напротив, его всегда окружала трудноуловимая атмосфера сарказма и мрачноватого веселья, сопровождавшегося иногда каркающим хриплым смехом. Иные друзья Клэрендона считали, что Сюрама похож на индуса из знатной касты, но многие соглашались со сразу же невзлюбившей его Георгиной, заявлявшей, что желчный анорексик когда-то имел обыкновение лежать в бинтах в запечатанном саркофаге, а не расхаживать по миру живых.

Долтон, занятый бесконечными политическими дебатами и отрешенный от интересов Востока эгоцентричностью старого Запада, не следил за головокружительным взлетом своего бывшего товарища; Клэрендон и подавно ничего не слыхал о губернаторе, в академические круги не вхожем. Обладая огромным и даже, пожалуй, избыточным состоянием, Клэрендоны много лет оставались верны своему старому дому в Манхэттене на Девятнадцатой Восточной улице. Населявшие его духи предков, верно, очень косо смотрели на Сюраму и тибетцев.

Впоследствии, когда доктор пожелал сменить базу медицинских исследований, пришла пора значительных перемен. Брат и сестра пересекли континент и продолжили уединенную жизнь в Сан-Франциско, приобретя с этой целью мрачную старую усадьбу Бэннистера возле Козлиной горы, на самом берегу залива. Там, в эклектичном пережитке архитектуры средне-викторианской поры и вульгарного щегольства времен золотодобытчиков, в особняке с очень просторной мансардой и высокими стенами по периметру, они и разместились. Хотя доктору Клэрендону здесь нравилось больше, чем в Нью-Йорке, его все же стесняла невозможность применять и проверять свои теории на практике. Так как он не был человеком светским, ему и в голову не приходила мысль использовать свою репутацию для получения должности, хотя он все чаще задумывался над тем, что, руководя государственным или благотворительным учреждением – тюрьмой, больницей или домом терпимости, – обладал бы хорошей базой для завершения исследований и подступился бы к благотворному для всего человечества открытию вплотную.

Однажды после полудня, гуляя по Маркет-стрит, он совершенно случайно столкнулся с Джеймсом Долтоном, когда тот выходил из отеля «Ройал». Георгина тогда была с ним, и непредвиденное мгновенное узнавание лишь усилило драматический эффект встречи. Не ведая ничего об успехах друг друга, Долтон и Клэрендон ввязались в долгий разговор, в ходе которого доктор с радостью узнал, что его друг стал важным чиновником. Долтон и Георгина, обменявшись взглядами, почувствовали нечто большее, чем простой отголосок юношеской нежности; их отношения возобновились, что привело к частым взаимным визитам и чувству, растущему с каждой новой встречей.

Проникшись проблемами старого друга, искавшего подходящее поприще, Джеймс, тут же припомнив свою покровительственную роль школьных и студенческих лет, стал искать для «маленького Альфа» наиболее подходящее место, которое позволило бы ему и дальше проводить исследования. Естественно, он обладал широкими полномочиями, но постоянные нападки и посягательства со стороны законодательной власти заставляли его пользоваться ими с крайней осмотрительностью. Однако не успело пройти трех месяцев со дня внезапной встречи, как освободился один из главных медицинских постов в лечебной иерархии штата. Тщательно всё взвесив и убедившись, что репутация и достижения его друга достойны самых ответственных назначений, губернатор решил вопрос. Долгие формальности не последовали – восьмого ноября доктор Альфред Скайлер Клэрендон стал начальником больницы тюрьмы штата Калифорния в Сан-Квентине.

II

Менее чем через месяц надежды почитателей доктора Клэрендона были оправданы. Радикальные изменения лечебных методов плодотворнейшим образом сказались на практике медицинской помощи в пенитенциарных заведениях, одарив прежде стагнирующую отрасль невиданной эффективностью. Хоть и не обошлось без интриг и кривотолков, нижестоящий персонал вынужденно признал: нововведения доктора дали поистине чудесные результаты.

И вот пришло время, когда признательность сменилась искренней благодарностью за то, что судьбе было угодно так удачно совместить место и человека: одним утром доктор Джонс явился к своему новому патрону чернее тучи и объявил, что выявил случай заражения черной лихорадкой, возбудителя которой в свое время обнаружил и классифицировал Клэрендон.

Не выказав и малейшего удивления, ученый продолжал делать записи.

– Знаю, – произнес он спокойно. – Вчера я наблюдал пациента; рад, что вы распознали симптомы. Хотя лично я не считаю эту лихорадку заразной, вы все же переведите больного в отдельную палату.

Доктор Джонс, имевший свое мнение насчет заразности заболевания, похвалил про себя подобную предусмотрительность и поспешил выполнить указание. Когда он вернулся, доктор Клэрендон уже собирался покинуть кабинет, заявив, что сам займется необычным случаем.

Надежды на изучение методов и приемов маститого ученого не оправдались – Джонс молча смотрел, как его патрон направляется к палате, куда определили заболевшего. Никогда прежде, с тех пор как восхищение сменили первые приступы зависти, он не был недоволен новыми порядками до такой степени.

Войдя в палату, Клэрендон бросил взгляд на койку и отступил к двери – проверить, как далеко может завести доктора Джонса любопытство. Убедившись, что коридор пуст, он запер дверь и обернулся к больному – на редкость отталкивающего вида заключенному, чьи дикие судороги наводили на мысль о предсмертной агонии. Немое отчаяние исказило грубые черты лица.

Клэрендон внимательно осмотрел больного – приподнял веки, проверил температуру и пульс, после чего дал ему препарат пятивалентной сурьмы. Приступ вскоре ослаб – дыхание страдальца выровнялось, напряженные лицевые мышцы расслабились. Он даже открыл глаза – вполне живые, хоть и обделенные тем, что обычно называют «отражение души». Клэрендон улыбнулся успеху – в тот момент он действительно ощущал за собой силу науки. Уже давно он приметил этот случай, и сейчас вырвал жертву у смерти в считаные мгновения. Еще час – и этот человек умер бы. Джонс отметил симптомы задолго до того, как распознал их, и даже распознав – не знал, что предпринять.

Однако не так уж и много абсолютных побед над болезнью известно истории. Альфред Клэрендон, заверив сиделок, что лихорадка не заразна, велел вымыть пациента, соорудить для него компресс и проследить, чтобы он соблюдал строгий постельный режим. Увы, следующее утро принесло мрачную весть: доктору сообщили, что несчастный скончался-таки. Он умер после полуночи в жестоких корчах, чуть ли не до смерти перепугав сиделок своими криками. Доктор, приняв случившееся хладнокровно и не выказав ни малейшего расстройства своей диагностической ошибкой, велел захоронить тело в негашеной извести, а сам отправился на дневной обход.

Два дня спустя болезнь снова дала о себе знать, поразив одновременно троих мужчин, и вспышку черной лихорадки уже не было смысла отрицать. Клэрендон, упорно не желавший отступаться от своего заключения о том, что недуг не является заразным, явно терял авторитет – дошло и до того, что сиделки отказывались смотреть за больными. Эти женщины были отнюдь не из тех, кто жертвует собой во чье-либо благо, – их набирали из преступниц, и они работали лишь ради привилегий, которых не могли получить в пенитенциарном заведении иначе. Теперь цена для них сделалась слишком высока, и они предпочли отсиживаться в камерах.

Но доктор все еще оставался хозяином положения. Посовещавшись с тюремным главой и отправив срочное сообщение губернатору Долтону, он настоял на том, чтобы заключенным обеспечили специальное денежное вознаграждение и пересмотр сроков за особо опасный для здоровья труд, – и таким образом сумел набрать необходимый штат. Теперь ничто не могло стать преградой его решимости, и каждый новый случай заражения он отмечал спокойным кивком. Не ведая устали, он перебегал от койки к койке, меряя шагами огромную каменную обитель скорби. Однако на следующей неделе заболело более сорока заключенных, и пришлось звать медперсонал из города. В это время Клэрендон дневал и ночевал в больнице – спал на койке в конторе начальника тюрьмы.

Затем явились первые глухие предвестники той неистовой бури, которой суждено было вскоре сотрясти Сан-Франциско. Сведения об ужасном недуге просочились наружу, и угроза черной лихорадки нависла над городом мрачной тучей. Репортеры, ценящие сенсацию выше всего на свете, отпустили на волю свое воображение. Их радости не было предела, когда врач, возможно, любивший деньги больше, чем правду, диагностировал у больного в мексиканском квартале черную лихорадку.

Это стало последней каплей. При мысли о том, что погибель подкралась так близко, жители Сан-Франциско просто помешались. Начался тот самый исторический исход, весть о котором вскоре должен был поведать всей стране перегруженный до отказа телеграф. Паромы и гребные лодки, экскурсионные пароходы и катера, почтовые и грузовые вагоны, велосипеды и экипажи, фургоны и тачки – все это спешно приспосабливалось для перевозки как можно большего числа людей. Население Зозалито и Тамальпаиса, расположенных на пути в Сан-Квентин, тоже обратилось в бегство, причем цены на жилье в Окленде, Беркли и Аламеде подскочили до баснословных величин. Возникали палаточные городки, импровизированные поселки выстраивались вдоль забитых до отказа дорог к югу от Миллбри вплоть до Сан-Хосе. Многие искали убежища у друзей в Сакраменто, а те, кто по разным причинам вынужден был остаться, с трудом удерживали парализованный страхом город в работоспособности.

Деловая жизнь Сан-Франциско быстро угасала, если не считать бурной деятельности врачей-пройдох, предлагавших «проверенные препараты» и «средства гарантированной профилактики». На непривычно тихих улицах люди вглядывались друг в друга, пытаясь распознать роковую симптоматику, а хозяева лавок все чаще отказывались обслуживать постоянных клиентов, видя в каждом потенциальную угрозу здоровью. Судебные и юридические структуры начали распадаться, так как чиновники окружного суда один за другим манкировали обязанностями и обращались в бегство. Прекрасно понимавший опасность эпидемии медицинский персонал бежал в массовом порядке, ссылаясь на необходимость отдохнуть среди гор и озер в северной части штата. Ежедневно закрывались школы и колледжи, театры и кафе, рестораны и бары – за одну неделю Сан-Франциско превратился в призрачный, полувымерший город без систем жизнеобеспечения, с умолкшей прессой и пустынными магистралями, по которым изредка проезжали гужевые повозки.

Долго так продолжаться не могло, поскольку даже самый распоследний паникер не мог не заметить, что за пределами Сан-Квентина лихорадка не распространялась: было отмечено лишь несколько случаев тифа, вызванных антисанитарными условиями палаточных городков. Общественные деятели и представители прессы, посовещавшись, стали действовать, призвав на помощь тех же журналистов, что разожгли костер паники. Теперь их жажда сенсации была направлена в более конструктивное русло. В многочисленных статьях и сочиненных прямо в редакциях интервью утверждалось, что доктор Клэрендон держит руку на пульсе событий и не допустит эпидемии, ибо всякое распространение болезни за пределами тюрьмы абсолютно невозможно.

Эта массированная журналистская атака подавила панические настроения, и горожане стали мало-помалу возвращаться. Одним из первейших неожиданных «побочных симптомов» такого обратного исхода послужила газетная полемика, выдержанная в саркастическом тоне: дескать, в ответе за массовый испуг тот, кто первым озвучил страшный диагноз. Возвращаясь в город, снедаемые завистью медики запустили клеветническую кампанию против Альфреда Клэрендона, заверяя общественность, что они точно так же могли бы сдержать лихорадку и что доктор не принял и половины требовавшихся мер.

Клэрендону, утверждали они, сошло с рук гораздо больше смертельных исходов, чем их должно было быть. Даже новичок в медицине смог бы разработать лучший план действий; и если прославленный ученый не сведущ в основах, это как минимум подозрительно. Он явно желал изучать конечные результаты болезни и потому не прописывал лекарства, необходимые для спасения больных. Такая тактика, намекали они, возможно, хороша для осужденных убийц, но не годится для всего Сан-Франциско, где жизнь человека остается пока еще священной и неприкосновенной. Таблоиды охотно гнали в печать все, что могло сгладить воцарившееся смятение и восстановить душевный покой горожан. Клэрендон на эти выпады не отвечал – он только улыбался, а его единственный помощник Сюрама откликался каркающими смешками.

Доктор все чаще целыми днями просиживал дома, так как репортеры начали осаждать ворота решетчатой ограды, которой он обнес территорию своего жилища. Правда, они так и не могли добиться своего, ибо Сюрама следил за неприкосновенностью преграды между доктором и внешним миром. Газетчики, коим удавалось пробраться в переднюю, мельком видели чудное окружение Клэрендона и старались, как могли, описать Сюраму и загадочных худощавых тибетцев. В каждой новой заметке, естественно, все это приобретало преувеличенный вид, и народные массы стали питать к доктору страх, граничащий с неприязнью. Они простили бы ему бессердечие и некомпетентность, но не могли примириться с существованием злорадного служки-насмешника и восьми таинственных азиатов в черных одеждах.

В начале января один особенно настойчивый молодчик из «Наблюдателя» перелез через ограду поместья Клэрендона и стал осматривать внутреннее строение усадьбы, невидимое за деревьями с центральной аллеи. Ловкий и сметливый, он подмечал все: розарий, вольеры, в которых содержались все виды «экспериментальных» млекопитающих от морских свинок до обезьян, бревенчатый клинический корпус с зарешеченными окнами в северо-западном углу двора. Замышлялась большая статья, и пытливый взгляд юноши рыскал повсюду, тщась найти некую зловещую, оберегаемую от общества тайну – или, на худой конец, понять, из чего тут ее можно выдумать. Неизвестно, получилось ли у него это, но вот уйти незамеченным ему точно не удалось: помешал лай Дика, огромного сенбернара, любимца Георгины Клэрендон.

Сюрама, тут же появившийся будто из воздуха, схватил репортера за воротник – тот не успел и слова вымолвить – и, встряхивая, как гончая трясет дичь, поволок на передний двор к воротам. Сбивчивые объяснения и требования отвести его к доктору Клэрендону остались без внимания – Сюрама лишь угрюмо усмехался и тащил добычу дальше. Внезапно нешуточный страх охватил пронырливого газетчика – он страстно возжелал, чтобы безмолвный слуга хоть слово проронил, подтвердив тем самым принадлежность к роду людей и земной реальности. В плену необъяснимой слабости юноша старался не смотреть в глаза Сюрамы, которые, как он знал, должны были находиться в глубине этих впалых черных глазниц. Вскоре он услышал, как открылись ворота, а потом его вышвырнули наружу – в грязь размокшей после недавнего ливня аллеи. Ужас сменился гневом – услыхав дребезг запиравшихся ворот, юноша встал и, отряхнув с одежды грязь, погрозил обитателям дома кулаком. Когда он повернулся, собираясь уходить, сквозь маленькое окно в спину ему прилетел глухой раскат гортанного, леденящего душу смеха Сюрамы.

Этот молодой человек решил – возможно, вполне справедливо, – что с ним обошлись грубее, чем он того заслуживал, и задумал месть. Он написал фиктивное интервью с доктором Клэрендоном, якобы проведенное в клиническом корпусе. Репортер в красках описал агонию тех, кто содержался там с диагнозом черной лихорадки. Убийственным штрихом в этом пасквиле выступало описание умирающего пациента, который, задыхаясь, просил воды, в то время как доктор держал стакан так, чтобы больной не мог до него дотянуться, и с интересом живодера наблюдал за муками своего подопечного. Выдержанная в сатирически-уважительном ключе, заметка несла в себе двойную дозу яда, настраивая читателей как против самого доктора, так и против его методов. Альфред Клэрендон, говорилось в ней, – вне всяких сомнений, один из самых талантливых и наиболее целеустремленных ученых современности; вот только наука, – не служанка какой бы то ни было одной, пусть даже и самой выдающейся, личности, и едва ли гуманно продлевать чужие страдания в исследовательских целях – бытие быстротечно, как ни крути.

Статья была настолько хороша, что ее перепечатала не одна газета, и с каждой новой публикацией с завуалированных оскорблений и порицаний слетала очередная пелена. Вскоре полосы уже пестрели десятками цитат из фиктивных интервью – одна бредовее другой; но доктор Клэрендон не удостоил опровержения ни одну из публикаций. Когда Джеймс Долтон направил ему телеграмму о том, что сожалеет о сложившейся в прессе ситуации и постарается помочь, Клэрендон в свойственной ему прямолинейной манере ответил, что обращать внимание на пустой брех собак – ниже его достоинства. Высокомерие не покидало его и в трудную пору, когда все усилия были брошены лишь на работу.

Однако пущенная молодым репортером стрела угодила точно в цель: Сан-Франциско накрыла повторная волна паники, характерная для средневековых поветрий. Фигура доктора Клэрендона стала очень удобной мишенью для нападок; казалось, ослепшая общественность возненавидела его даже больше, чем саму болезнь, нагрянувшую в овеваемый благодатными морскими ветрами город.

Позже, обуреваемый нероновыми страстями, молодой репортер внес новые штрихи в клеветническую картину. Памятуя об унижении, нанесенном ему похожим на нежить слугой доктора, он написал мастерскую статью о доме и быте доктора Клэрендона, выставляя их в крайне нездоровом свете, должном свидетельствовать о сумрачном состоянии души хозяина. Костлявого слугу он попытался изобразить одновременно и в потешном, и в пугающем свете – последнее, пожалуй, удалось гораздо лучше, ибо в нем самом еще жил страх от пережитого столкновения с Сюрамой. Молодой газетчик собрал все слухи о нем, развил предположение о дьявольской природе его нетипичной для «дикаря» учености и туманно намекнул, что доктор Клэрендон нашел Сюраму в далеко не самом благочестивом племени таинственной древней Африки.

Георгина, сталкиваясь с поклепом прессы, неизменно падала духом. Часто навещавший ее Джеймс Долтон призывал не расстраиваться по пустякам. Он ведь любил не только ее саму, но и ее брата, в юношескую пору неизменно приводившего его в восхищение необъятностью и красотой ума.

– Все, что они могут сделать, – говорил Долтон, – так это нагородить пустых слов.

– Но эти слова больно ранят, – возражала Георгина. – Альф страдает, хоть и делает вид, что его это не касается. Я-то знаю.

Долтон поцеловал ей руку в галантной манере, тогда еще не утерянной людьми славного воспитания.

– Вам не мешало бы также знать и держать в уме Соломонову истину: «Все проходит – и это пройдет». Я верю, Альф выстоит. Он ведь совсем как Дженнер, Листер, Кох, Брахмачари, Мечников – их выводы тоже приняли далеко не сразу, но теперь их имена вписаны в историю медицины навечно!

Но беспокойство Георгины все же передалось в известной мере и Долтону; вызвано это было не в последнюю очередь тем, что Сюрама, при деланой услужливости, явно старался всячески воспрепятствовать его визитам, а сам доктор будто позабыл обо всех аспектах жизни, что не касались работы в Сан-Квентине. Управляемая Сюрамой моторная лодка доставляла его туда, и даже в пути Клэрендон не терял времени даром, ревизируя свои записи и делая новые пометки. Отчужденность была отчасти привычной и даже ожидаемой; да и лед ее каждый раз вскрывался самим Альфредом, неизменно дружелюбно привечавшим Долтона при личной встрече. Кроме того, в благоприятной среде невмешательства помолвка Джеймса и Георгины стала делом решенным.

Однажды в вечер понедельника, в самом начале февраля, Джеймс Долтон явился в дом с твердым намерением просить у Клэрендона руки его сестры. Калитку открыла сама Георгина. Когда они зашагали вдвоем к парадным дверям, Джеймс остановился приласкать огромную собаку, что подбежала к нему и дружелюбно прыгнула на грудь. В душе он был безмерно рад тому, что сенбернар Дик, любимец Георгины, так тепло принимает его. Выражая свое расположение, пес заставил губернатора сделать почти полный круг вокруг собственной оси и очутиться лицом к фасаду клинического корпуса. С громким лаем Дик бросился к зданию, протиснувшись между тонкими деревцами; помедлил, обернулся – будто приглашая Долтона и Георгину присоединиться.

Переглянувшись, они пошли следом, а пес с готовностью трусил вперед, во двор клиники, подпиравшей остроконечной крышей темное с проблесками звезд небо.

Из-под опущенных штор пробивался свет – Альфред и Сюрама еще работали. Внезапно изнутри донесся приглушенный звук, похожий на плач ребенка. Дик заворчал, а Георгина и Джеймс вздрогнули. Им даже показалось, что они разбирают слова: «Мама! Мама!» Потом Георгина улыбнулась, вспомнив о попугаях, которых Клэрендон всегда держал для опытов, и потрепала Дика по голове, успокаивая. По дороге к дому Джеймс признался, что собирается этим вечером обсудить с Альфредом помолвку. Георгина не возражала: конечно, брат едва ли захочет терять в ее лице преданного управляющего, но хотелось верить, что чинить препоны ее матримониальным планам он не станет.

Позже в дом бодрым шагом вошел Альфред. На лице его было менее угрюмое выражение, чем обычно. Долтон, усмотрев в том добрый знак, приободрился. Доктор крепко пожал ему руку и со свойственной ему иронией спросил:

– Ну, Джим, какие свежие новости с политических фронтов?

Он пристально посмотрел на Георгину, и та под неким предлогом ушла, а двое мужчин сели и заговорили на общие темы. Неспешно предаваясь воспоминаниям о минувших годах, Долтон подводил разговор к своей цели, пока наконец не спросил прямо:

– Альф, я хотел бы жениться на Георгине. Ты благословишь нас?

Выражение лица доктора Клэрендона неуловимо изменилось – казалось, на него легла тень. Темные глаза мимолетно сверкнули, но почти сразу же взгляд Альфреда вновь потух.

– Боюсь, нет, Джеймс. Моя сестра десять лет назад и сейчас – два разных человека. У нее есть обязанности, обязательства – не только передо мной, но и перед медициной в целом. Ее место здесь. Лишь благодаря ей моя работа возможна. Учитывая нависшую над городом опасность, было бы просто преступно помышлять о подобной капитуляции.

– Альф! – решился возразить Джеймс. – Что за ребяческий эгоизм, где же твое чувство меры, друг? Сестра ведь не Сюрама и не кто-то другой, без кого эксперимент невозможен, она всего лишь ведет хозяйство. На это место ты без труда сыщешь кого угодно. Она любит меня и согласна быть со мной! Не делай из нее невольницу своих амбиций – и какое, в конце концов, право…

– Хватит, Джеймс! – Клэрендон закаменел. – Правом на решение наших домашних дел обладают исключительно члены семьи. Они касаются лишь нас, а всякие чужаки…

– «Чужаки»! Вот как ты называешь того, кто… – Долтон возмутился безмерно.

– Всё так, чужаки для семьи, а с этого момента – и для моего дома, – прервал его доктор. – Долтон, ваша наглость не ведает границ!

И Клэрендон вышел из комнаты, не подав на прощанье руки. Джеймс сидел совершенно опустошенный до самого прихода Георгины. По ее лицу было очевидно, что она поговорила с братом. Долтон порывисто обнял ее за плечи.

– Георгина! Ты понимаешь, что он хочет сделать? Раньше между нами стоял твой отец, теперь – Альф…

– Джеймс, – тихо спросила она, – ты веришь в то, что я люблю тебя?

– Что за вопрос – верю, конечно же!

– Тогда, если и ты меня любишь, тебе придется подождать. Не обращай внимания на резкость Альфа. Он сейчас как никогда нуждается в сочувствии. Всё из-за его напряженной работы и споров вокруг нее. Он утомлен сверх меры – может показаться, что это не так, но только со стороны. Мне виднее – я-то знаю его всю жизнь. Он боится, что сдастся, что ноша окажется слишком тяжела для него, – и отгораживается ото всех грубыми манерами. Пойми, он не желает никому зла. Пойми – и прими, хорошо? – Она сделала паузу, а когда Джеймс кивнул и прижал ее руку к своей груди, закончила: – Так обещай же мне быть терпеливым. Я должна оставаться с ним. Должна!

Какое-то время Долтон стоял, молча опустив голову в благоговейном поклоне. Женщина эта заслуживала звания праведницы гораздо больше иных, оное звание носящих, и такой преданной любви ему нечего было противопоставить.

Быстро попрощавшись, Джеймс, чьи глаза были полны слез, даже не заметил Сюраму, выходя за отворенные тощим слугой ворота. И только когда створки сомкнулись, он словно проснулся, услышав ставший уже знакомым зловещий каркающий смех странного ассистента, которого Георгина звала не иначе как злым гением своего брата. Удаляясь твердым шагом, Долтон принял решение быть настороже, чтобы помочь старому другу и его сестре при самых первых знамениях беды.

III

Пересуды касательно эпидемии не утихали, и Сан-Франциско единодушно отворотился от доктора Клэрендона. Случаи заболевания за пределами тюремного двора были единичны, и почти все приходились на бедные мексиканские кварталы, погрязшие в антисанитарии и то и дело охватываемые каким-нибудь недугом, но это не мешало ни политикам, ни обывателям обвинять доктора во всех смертных грехах. Оставался на его стороне лишь Долтон, и против него поспешили объединиться противники их обоих с твердым намерением продавить закон, по которому право назначения руководителя того или иного лечебного заведения переходило от главы исполнительной власти к специально организованным общественным комитетам.

Активнее всех выступал главный помощник Клэрендона, доктор Джонс. Связанный с председателем попечительского совета тюрьмы кровным родством, он завидовал патрону и мечтал, направив волну общественного негодования в нужное русло, вытеснить именитого и независимого ученого, чтобы занять его место. У Джонса были все те качества, коих чурался Альфред Клэрендон: карьеризм, корыстолюбие, склонность к оппортунизму. Пользуясь полной информационной дезориентацией доктора, последовавшей после ссоры с Долтоном, Джонс принялся готовить операцию, в результате которой место в Сан-Квентине однозначно перешло бы к нему. Клэрендон, думавший, что Долтон не станет держать на него зла, упустил тот момент, когда право назначения и смещения по закону перешло в совершенно иные руки. Привыкший легко получать желаемое, он воображал, что фортуна все еще на его стороне.

В первую неделю марта, через день-другой после принятия закона, председатель совета тюрьмы прибыл в Сан-Квентин. Клэрендона не было, но доктор Джонс с радостью провел важного посетителя – своего же дядю – по огромному лазарету, задержавшись лишь у палаты для больных, страдавших от той самой лихорадки, которая стала печально известной благодаря панике, раздутой усилиями прессы. К этому времени, невольно проникшись уверенностью Клэрендона в том, что лихорадка не заразна, Джонс с улыбкой объяснил дяде, что бояться нечего, и предложил осмотреть пациентов, в особенности одного из них. Это был работяга, исхудавший до такой степени, что ребра торчали, – а ведь прежде он был настоящим гигантом, полным сил и энергии! Теперь же несчастный медленно и мучительно умирал. И все лишь потому, изображая праведный гнев, заявил Джонс, что самоуверенный фанфарон Клэрендон не считает нужным дать ему необходимое лекарство.

– Уж не хотите ли вы сказать, – воскликнул председатель, – что доктор Клэрендон прямо отказывает этому больному в спасительном средстве?

– Истинно так, – горячо ответствовал доктор Джонс. Впрочем, он сразу замолчал, едва дверь открылась и в палату вошел сам Клэрендон. Холодно кивнув Джонсу, он окинул нового посетителя хмурым взглядом.

– Доктор Джонс, мне казалось, вы знаете, что этого больного вообще нельзя беспокоить. И разве я не говорил вам, чтобы посетителей не впускали без специального разрешения?

Прежде чем племянник представил своего начальственного родственника, председатель сам вмешался в разговор.

– Прошу меня простить, доктор Клэрендон, но правильно ли я понял – вы отказываетесь дать этому человеку лекарство, которое может спасти ему жизнь?

Клэрендон, не сводя с него ледяных глаз, ответил с металлом в голосе:

– Вопрос ваш в высшей степени неуместен, сэр. Я здесь главенствую, а посетители сюда вообще не допускаются. Пожалуйста, немедленно покиньте палату.

Председатель совета, втайне обладавший недюжинным актерским дарованием, ответил с бóльшим высокомерием, чем того требовал случай:

– Боюсь, вы меня неправильно поняли, сэр! Здесь я, а не вы, как изволите выражаться, главенствую. Вы имеете честь разговаривать с председателем совета тюрьмы. Более того, скажу без обиняков, я считаю вашу деятельность подрывной по отношению к благополучию заключенных и должен известить вас о вашей отставке. С сего момента руководить будет доктор Джонс, так что если вы намерены оставаться здесь до официального решения – будьте любезны подчиняться ему.

Настал великий миг в жизни Уилфреда Джонса. Ни до, ни после ему уже не доводилось переживать подобного триумфа; посему нет нужды питать к нему неприязнь. В конце концов, он был не столько плохим, сколько мелочным человеком, полным меркантильных порывов.

Клэрендон застыл на месте, уставившись недоуменно на председателя, но в следующий миг по торжествующему лицу доктора Джонса понял, что имеет место нечто действительно значимое.

– Не сомневаюсь, что вы именно тот, кем мне представляетесь, сэр, – ответствовал он с подчеркнутой вежливостью. – Однако смею напомнить: назначен я был губернатором штата, и, хвала небесам, только он имеет право это назначение отозвать.

Председатель и его племянник по очереди смерили доктора пораженными взглядами – в их головах не укладывалось, что образованный человек может быть до такой степени несведущ в политической жизни штата. Однако опытный чиновник, оценив обстановку, быстро нашелся и подробно изложил Клэрендону поправки, внесенные в законодательство.

– Будь у меня хоть малейшее подозрение, что поступающие жалобы не имеют под собой правдивого основания, я отложил бы вынесение решения, но прецедент с этим несчастным и ваше заносчивое поведение не оставляют мне выбора. Итак…

– Итак, – перебил его доктор Клэрендон, – главный здесь по-прежнему я, и я настаиваю, чтобы вы немедленно покинули помещение.

Побагровев, председатель рявкнул:

– Да кем вы себя возомнили, черт вас дери? Вы хотя бы отдаете себе отчет в том, с кем разговариваете? Спесивый наглец, вы уво…

Закончить мысль ему не удалось: объятый черным пламенем ненависти, доктор нанес двойной удар – сначала левой и тут же правой – со столь сверхъестественной силой, какой никто бы в нем не заподозрил. Исключительной оказалась и точность атаки: бывалый боксер позавидовал бы такому результату. Оба противника – и председатель, и доктор Джонс – были сражены наповал. Обрушившись на пол, они лежали без каких-либо признаков сознания.

Клэрендон, внешне совершенно невозмутимый, взял шляпу с тростью и вышел, чтобы присоединиться к сидевшему в лодке Сюраме. Лишь когда они тронулись в путь, доктор дал словесный выход снедавшей его ярости. С перекошенным лицом он призвал на головы своих врагов чуму, холеру и проказу, и даже Сюрама содрогнулся и, сотворив древний оберегающий знак, не описанный ни в одном справочнике верований, впервые забыл рассмеяться.

IV

Георгина всеми силами пыталась умерить нанесенный брату ущерб. Доктор возвратился домой разбитым. Пройдя в библиотеку, он без сил опустился в кресло и застыл в напряженно-недоброй задумчивости. Она с ходу принялась успокаивать его, уговаривая взглянуть на все происшедшее с присущим ему хладнокровием. Касайся вопрос его личного благополучия, доктор смирился бы, но утрата базы для научных исследований значила куда больше: одним росчерком был поставлен крест на работе, ведущей его к открытию универсального лекарства против лихорадки.

Георгина напомнила, что болезнь может принять вялотекущую форму, а то и вовсе рецидивировать с новой силой, и тогда тюремный комитет будет попросту обязан обратиться к нему снова.

– Вялотекущая форма или рецидив? – мрачно усмехнулся доктор. – Разумеется, так оно и будет! Проще всего закрыть глаза на правду! Слепы невежды, плохие работники близоруки – такие не делают открытий. Никогда! Наука равнодушна к глупцам и посредственностям. И они еще смеют называть себя врачами! Сама подумай – пройдоха Джонс будет начальствовать надо мной! Это просто смешно! – В последние слова было вложено столько желчи и злобы, что Георгина невольно вздрогнула.

Обитель Клэрендонов надолго погрузилась в уныние. Доктор пал жертвой чернейшей депрессии и наверняка уморил бы себя голодом, если бы не Георгина, ежедневно отводившая его к столу и заставлявшая съесть хоть что-нибудь. Журнал наблюдений сиротливо пылился на столе в библиотеке, а гордость доктора, миниатюрный золотой шприц с сывороткой против лихорадки, чей резервуар крепился на широком золотом кольце, был убран в футляр, там же, с журналом, и оставленный. Все планы Альфреда Клэрендона, все его стремления к открытиям будто улетучились. Он даже ни разу не поинтересовался делами в клинике, где сотни склянок с культурами сгрудились на полках, напрасно ожидая ученого.

Экспериментальное зверье, здоровое и сытое, радовалось вечно юным лучам весеннего солнца. Прогуливаясь в садах, Георгина чувствовала себя неуместно счастливой, понимая, что скоро этому ощущению, вероятно, наступит конец. Бездеятельность брата в чем-то была спасением – спасением ее души от вечных тревог и волнений, и втайне она наслаждалась сей вынужденной паузой. Восемь слуг-тибетцев тихими тенями скользили по дому, делая свою обычную работу – Георгина следила за тем, чтобы заведенный порядок поддерживался даже без прямого хозяйского наказа.

Предпочтя науке и известности домашний уют, Клэрендон, безропотно сносивший хлопочущую вокруг него Георгину и целиком отдавшийся воле ее предписаний и указаний, впал в безмятежную апатию. В той тихой и блаженной гавани, какую представлял ныне собой дом Клэрендонов, откровенно несчастным оставался лишь Сюрама, заскучавший без своих мрачных обязанностей по препарированию подопытных животных и потому не считавший нужным скрывать свою неприязнь к сестре хозяина. Раз за разом он навещал доктора и почти просительным тоном осведомлялся, есть ли какие-либо новые поручения, не планируются ли новые эксперименты; однако ответом ему было лишь рассеянное покачивание головой, а иной раз его и вовсе игнорировали. В такие моменты он, тихо бранясь на лишь ему ведомом языке, удалялся в свои покои, где за запертыми дверями подолгу медитировал – протяжные напевы мантр перемежались макабрическими ритуальными песнопениями, приводившими Георгину в ужас.

Воцарившаяся в доме застойная атмосфера крайне отрицательно сказывалась на нервах девушки, а самым тяжким испытанием стало затянувшееся бездействие брата; пусть она и не разбиралась в медицине эпидемий, но уж с точки зрения элементарной психиатрии состояние Альфреда никак нельзя было назвать удовлетворительным. Упадок сил и сплин, пришедшие столь резко на смену привычному деятельному фанатизму, могли в итоге погубить его.

Ситуация переломилась в конце мая. Предвестники перемен – присланная Сюраме бандероль с алжирским почтовым штемпелем, источавшая причудливую вонь, и редкая для Калифорнии ночная гроза, грянувшая в ту ночь, когда зловещий препаратор неистовее обычного распевал свои монотонные мантры за запертой подвальной дверью, – не укрылись от внимания Георгины. Собирая утром цветы в саду, она приметила брата в библиотеке. Альфред в необычно бодром расположении духа метался от полки к полке, облаченный в халат. Поспешив расставить по вазам цветы, Георгина помчалась в библиотеку, но брата там уже не было – судя по всему, он ушел работать в клинику. Понимая, что, если ее предположение верное, ждать его к завтраку бесполезно, она поела одна и оставила небольшую порцию на очаге, чтобы быстро разогреть в случае, если он все же улучит минутку и вернется подкрепиться. Но Альфред, верный себе, не снисходил до дел земных и не вел счет времени. Он не вернулся и к самой ночи, видимо, всецело поглощенный новым длительным экспериментом. Георгине не хотелось отправляться на покой, не поговорив с братом о его неожиданном выздоровлении, но в конце концов она поняла, что ждать бесполезно, написала ему записку, положила ее на стол в библиотеке и возвратилась в спальню. Ворочаясь без сна, она услышала, как входную дверь кто-то открыл, а потом аккуратно затворил. Выходит, эксперимент продолжался всю ночь. Желая убедиться, что брат хотя бы поужинал, Георгина поднялась с кровати, наскоро оделась и спустилась по лестнице к библиотеке.

Из-за неплотно прикрытой двери доносились два мужских голоса. Один, несомненно, принадлежал Сюраме, другой – доктору. Георгина решила дождаться ухода ассистента, да тот уходить не торопился – тема явно располагала к обстоятельному разговору. У нее не было ни малейшего желания подслушивать, но невольно она улавливала то одну, то другую фразу – и, даже будучи вырванными из контекста, фразы эти изрядно встревожили ее.

– Что ж, – произнес Альфред резким, нервным голосом, – весь экспериментальный материал почти исчерпан. Животных нам к сроку не достать – сам знаешь бессмысленность и запутанность этой волокиты! Пора уже смириться с тем, что нужен человеческий материал…

– Не торопись! – властно прервал его Сюрама. – Ты ученый, а ведешь себя как блажное дитя! Проживи ты столько же, сколько я, давно бы уже понял, что лишний час, неделя, месяц – ничто пред лицом вечности. Животных в клетках хватит на недельный промежуток, если обойтись без спешки. Используй то, чем уже располагаешь, в конце концов.

– Вот только избавь меня от этого твоего рассудочного прагматизма! – последовал ответ, резкий и грубый. – Я руководствуюсь иными взглядами! Мне нужны слуги – в том составе, в котором сейчас. А тебе и вовсе лучше не забывать, что они хитры и носят с собой ножи…

Сюрама тихо рассмеялся.

– Вот уж об этом я не пекусь. Этим тварям нужно есть – ведь так? Я смогу организовать тебе одного… когда придет время. Но помни: мальчишка умер, из Сан-Квентина тебя выгнали, и прежней оперативности в этом вопросе не жди. Начать я советую с Тсампы – пользы с него никакой, да и потом…

Георгина, отказываясь слушать дальше и чувствуя себя не вполне хорошо, взбежала по лестнице обратно в свою комнату. Сюрама, этот зловещий фанатик, втянул ее брата в некий в высшей степени преступный план. И если упомянутые им смерти – не вымысел… Не надеясь заснуть, она приготовилась к безумно долгой, полной волнений ночи, но усталость взяла свое, и до самого утра Георгина спала без сновидений – впрочем, покой ее был тревожным и неглубоким.

Утром краски тревоги поблекли, и девушка решила, что, должно быть, не вполне верно трактовала услышанное. Кто угодно, но не Альфред Скайлер Клэрендон рискнет преступить этические законы медицины и ставить опасные опыты на людях. О подслушанном разговоре она не обмолвилась ни словом, опасаясь, что брат поднимет на смех ее нелепые подозрения.

Спустившись к завтраку, она снова не застала его – уже второе утро кряду осталось без поздравлений с возобновлением работ. Съев завтрак, приготовленный Маргарет, служанкой мексиканских кровей, Георгина неприкаянно присела к окну. Свет хмурого утра привечал опустевшие клетки с животными. Экспериментальный материал закончился, рвы с негашеной известью приняли в себя последние останки. Ей всегда было жаль этих бессловесных жертв научных потуг человечества, но она не уставала напоминать себе, что процесс идет исключительно во благо страждущих и больных.

Георгина сидела довольно долго, в странном забытьи прижав пылающий лоб к стеклу, пока ее не пробудил трескучий выстрел, донесшийся со двора. Она взволнованно поискала глазами источник звука.

У самого здания клиники возвышался Сюрама с дымящимся револьвером в руке – всё так же похожий на воскрешенного безглазого мертвеца. Губы помощника доктора кривила горькая всезнающая усмешка. Напротив, перекидывая из руки в руку дугу тибетского ятагана, приплясывал худой, как жердь, мужчина в черном балахоне. Тсампа, слуга! Ужасные детали подслушанного накануне разговора снова всплыли в памяти.

Солнце ослепительно сверкнуло на полированном лезвии, и в следующий миг грянул новый выстрел. Ятаган вылетел из руки тибетца. Безоружный Тсампа затравленно оглянулся – тут Георгине почудилось, что она поймала обреченный взгляд слуги, который, похоже, и сам заметил ее в окне, – отступил на пару шагов, а затем, высоко задирая худые ноги, побежал в сторону дома. Однако Сюрама оказался проворнее. Настигнув слугу в один молниеносный прыжок, он вывернул ему руку и искусным приемом восточной борьбы бросил несчастного оземь, едва не переломив ему хребет. Тибетец предпринял жалкую попытку встать, но ассистент доктора Клэрендона отбросил его назад, поставив пяту на грудь. В следующее мгновение он потащил Тсампу в клинику, волоча за шиворот. Окно было чуть приоткрыто, и Георгина услышала недоброе бормотание – Сюрама поносил Тсампу на отрывистом тибетском наречии и посмеивался; желтокожее лицо слуги искривил нечеловеческий ужас, руки слабо трепетали, точно диковинные смертельно раненные птицы.

Прижав ладонь ко рту, чувствуя, как слезы застилают глаза, Георгина отступила от окна. События повторно загоняли ее в опасную близость к обмороку. Самые противоестественные и дикие догадки сформировались в непреложную истину. Ей стоило – ей необходимо было! – немедленно поговорить с братом обо всех тех кошмарах, что разыгрываются за решетками, защищающими окна клиники.

Однако Альфред пришел в библиотеку только через два часа, и она сразу осознала, что временное улучшение его состояния – лишь обманчивая видимость: среди стеллажей сновал бледный беспокойный невротик с всклокоченными волосами. На то, что щеки сестры влажны от слез, он не обратил ни малейшего внимания.

– Бог мой, Альф, что тебя убивает? – вопросила она, даже не зная наверняка, желает ли выслушивать его возможные туманные объяснения касательно поведения Сюрамы.

Ответил он с раздражением в голосе:

– Что меня убивает? О, Георгина, проще спросить, что меня не вгоняет в гроб и глубже! Все эти чертовы клетки пусты! Ни одной запропащей мартышки, а ряд очень важных для дела – редчайших! – бактериальных культур зреет в пробирках без единого шанса на рациональное использование! Планы моих самых смелых экспериментов безнадежно сорваны – вот что, раз так хочешь знать, убивает меня! Разве я добьюсь значимых результатов, если не раздобуду – и как можно скорее – материал для опытов?

– Да разве ты не видишь, во что себя превращаешь? – воскликнула она с дрожью. – Тебе нужно прерваться немедленно!

В глазах доктора вспыхнул недобрый огонь.

– Прерваться, значит? Превосходный совет! Куда уж больше! Все последние пятьдесят, сто, триста лет – сплошь перерыв, затянувшийся антракт в практической медицине! Господи, подумать только – сейчас наверняка какой-нибудь пронырливый карьерист уже наступает мне на пятки, уже работает с моими данными, уже готов опередить меня – и ты говоришь мне прерваться! Я отстану на голову, зато какой‐нибудь дуралей с парой-тройкой лабораторных крыс получит все, хотя я, при наличии даже посредственных условий для работы, уже через неделю могу добиться успеха!

– Но ты погубишь себя этими метаниями! И тогда твоя работа уж точно не будет сделана – ну разве я не права? – попыталась воззвать она к его разуму.

– Думаю, неделя или месяц – а больше мне и не надобно – не доконают меня, да и потом, не играет никакой роли, что в конце концов будет со мной или с любым другим индивидом. Эксперимент – вот ради чего стоит жить; дисциплина – вот условие успешного эксперимента; успех – вот конечная цель нашего существования. Я ничем не лучше живности, на которой ставят опыты; я – лишь мимолетный штрих в картине, рисуемой вечностью. Умрут они, умру я – ничего особенного! Разве цель, которой мы служим, не стоит жизни – и даже большего?

– Действительно, Альф, стоит ли? Так ли уж осчастливят человечество все эти смерти?

– Человечество! – презрительно бросил доктор. – Что есть человечество? Кто они – все эти презренные существа, населяющие Землю, черт бы их побрал? Может быть, некий коллективный неприкосновенный разум? Да если бы! В этом мире хоть чего-нибудь стоят лишь индивиды! Человечество выдумано для проповедников; для них оно – слепо верующая орда, для спекулянтов – извечный источник обогащения, для политиканов – электорат, что существует лишь ради того, чтобы отдать за них голоса. Человечество – ничто! Слава богам, этот фантом никого больше не собьет с толку! Современный человек чтит истину, познание, науку, просвещение – он срывает неприкосновенные покровы, сдвигает завесы целомудрия. Познание – это колесница богов, и смерть заключена в деяниях философов, запрягающих ее. Мы обязаны убивать, вскрывать, уничтожать, и в конечном счете – познавать новое для себя, приобщаться и просвещаться! Наука требует это у нас. Убивая, мы проверяем новейшие яды, а иначе не выяснить, как они действуют!

– Но то, что ты говоришь, – страшно! – Голос Георгины наконец сорвался.

– Страшно? Это, по-твоему, страшно? Тебе бы да послушать Сюраму! Истинно говорю, жреческим династиям Атлантиды было ведомо такое знание, которое не способен вместить человеческий разум: знание, убивающее одной лишь мыслью о его космических масштабах и запредельной древности, ибо то, о чем сейчас даже боятся помыслить, было известно уже за многие эоны до нас, в то время, когда наши предки бродили по Азии в обличье полуобезьян, не умеющих говорить! Слух об этой сокровенной премудрости бытует в отдаленных нагорьях Тибета, иные крупицы можно сыскать в районе Хоггара, а единожды я слышал, как столетний китайский даос молился Йог-Сототу… – Побледнев, Альфред сотворил в воздухе странный знак. – Да, это страшно, но где в нашей жизни не сыщешь ты страха? Разве сам механизм природы не нацелен на убийство – ежедневное, спланированное, хладнокровное? Выживает сильнейший – все это знают, и лишь безнадежные глупцы смеют роптать! За примером нет нужды далеко ходить – ты только послушай протесты набожных глупцов против вакцинации! Дескать, прививка может убить ребенка. Да, может – ну так и что с того? Есть другой способ выявить все стадии развития патологического процесса, его симптомы и динамику? Я думал – уж моя-то сестра прекрасно понимает такие вещи, а ты мне предлагаешь прервать эксперименты!

– Но, Альф! – вскрикнула она. – Я же хотела помочь! Подумай о своих словах! Я глупа, знаю, и потому не могу оказать существенную помощь, но разве не я всегда по мере сил тебя поддерживала? Ты и сам не раз хвалил меня за это!

Клэрендон пристально оглядел сестру.

– Да, – произнес он отрывисто, выходя из комнаты, – всё так, ты содействуешь мне во всем постоянно. Возможно, у меня еще возникнет надобность в твоей поддержке.

Он вышел из дома на передний двор, и Георгина последовала за ним. Они двинулись на свет фонаря, горевшего поодаль за деревьями, и вскоре увидели Сюраму, склонившегося над крупным телом, простертым на земле. Клэрендон демонстративно отвернулся, но Георгина, приглядевшись, вскрикнула и побежала вперед. Дик, огромный увалень-сенбернар, лежал у ног ассистента неподвижно, с воспаленными глазами и высунутым языком.

– Он болен, Альф! – обернулась она к брату. – Сделай же что‐нибудь!

Доктор кивнул Сюраме. Тот забормотал на неизвестном Георгине языке.

– Отнеси его в клинику, – распорядился Клэрендон. – Боюсь, Дик заразился лихорадкой.

Слуга взял пса за шиворот – как и Тсампу совсем недавно – и молча потащил к зданию близ аллеи. Задержавшись на мгновение, он обернулся, посмотрел сначала на Георгину, потом перевел встревоженный взгляд на доктора. Неужто – или ей то показалось? – Сюрама просил Альфреда спасти собаку? Человек, стрелявший в Тсампу! А ведь она так и не подвела брата к этой теме – но не потому ли, что сама страшилась правды, которая может открыться, и того, какой след оставит эта правда на ее отношении к Альфу?

В тот же момент Георгина решила проследить за ними – и либо же убедиться в своей догадке, либо с облегчением понять, что все ее опасения напрасны. Как же хотелось поверить в последнее! Обычно Альфред не приветствовал ее нахождение вблизи клиники – более того, всячески препятствовал ему, – но, в конце концов, неужели не имеет она право знать?

Дождавшись, пока обе фигуры – и Сюрама, и ее брат – скроются за дубовыми дверьми, она, глубоко вздохнув, подкралась ко входу. Обычно Альфред запирал клинику за собой, но в этот раз, видимо, его невротизм сыграл ей на руку. Погруженный в неестественный полумрак коридор встретил ее могильной прохладой. Ориентируясь больше на слух, чем на знание внутреннего устройства здания, в котором ей приходилось бывать нечасто, Георгина наконец остановилась у одной из дверей – на этот раз запертой, – из-за которой неслись голоса, принадлежавшие, очевидно, Сюраме и Альфреду. Судьбе недавно уже было угодно сделать ее невольным слушателем; теперь же она притаилась у запертой двери, направляемая личной волей – и, быть может, именно поэтому услышанное подвергло непростому испытанию ее сердечное равновесие и прочность нервов.

Доктор, похоже, вступил со своим слугой в ожесточенную перепалку. Услышанных Георгиной речей оказалось достаточно, чтобы пробудить самые дикие страхи – и подкрепить наихудшие опасения. Она вздрогнула, когда голос брата резко взвился, и в нем зазвучали исступленные нотки:

– И это ты, ты советуешь мне смириться и отступиться? Кто, если не ты, все это начал? Я ведь и думать не смел о том, что есть Великие Древние и тот хаос, что они несут! Я был лишь ученый, пытливый ум… на свою беду, я вывел тебя из той пустыни вместе со всеми дьявольскими знаниями! Ты меня подстрекал, а теперь предлагаешь пойти на попятный? Ты ничего не делаешь, твердишь – не нужно спешки, не нужно спешки, а сам мог бы уже давно помочь. Ведь пойми, я в растерянности, я не знаю, что делать, а ты знал, наверное, еще до того, как человек научился мыслить! Как же это похоже на тебя, ты, отродье веков – начать то, что не желаешь или не в силах остановить!

Сюрама в ответ недобро усмехнулся.

– Здравый ум покинул тебя, Клэрендон, и лишь поэтому я согласен выслушивать твой пустой брех – хотя могу обратить тебя в ничто, в пыль, пущенную по легкому ветерку. У тебя были все необходимые слагаемые в нужных пропорциях, но, смотрю, тобой овладело глупое, банальное маниакальное помешательство! Что за блажь – убить собаку сестры! Во всяческой живой твари ты видишь только экспериментальный материал. И потому ты поступил с псом так же, как с мексиканским мальчишкой, как с Тсампой и остальными. Это не бескорыстная страсть ученого, а постыдная жажда убийства. Ты желал держать все под контролем – но отныне событиям подконтролен ты сам. Я оставлю тебя рано или поздно, Клэрендон. Мне казалось, ты человек воли, но, верно, и я могу ошибаться. Нужно искать других адептов, а ты себя исчерпал!

В ответе доктора смешались страх и ярость:

– Следи за собой! Есть ведь силы и выше тебя. Не зря я побывал в Китае. В «Аль-Азифе» записано такое, что неведомо и твоему племени! Оба мы погрязли в рискованных поисках, но глупо думать, что тобой просчитаны все мои ходы. В Йемене я внимательно слушал рассказ путешественника, вернувшегося из Безымянного Города и видевшего своими глазами, кто возносит в его подземных святилищах молитвы древним богам! Йа! Шаб-Ниггурат! Черная Козлица лесов и Легионы Младых!

– Умолкни, червь презренный, – оборвал доктора Сюрама. – Для меня твои слова ничего не значат. Формулы и формулировки, формулировки и формулы… всегда я был выше этого. Сейчас мы обретаемся в материальном мире и действуем по его законам. На твоей стороне только горячность помешательства, на моей – револьвер, и стоит тебе вывести меня из себя, будь уверен, моя рука не дрогнет.

Георгина не стала слушать ответ брата. Нетвердым шагом она направилась по коридору, к дубовым дверям, за спасительным глотком свежего воздуха. Кризис наконец назрел – ей следует немедля обратиться за сторонней помощью, если она еще хочет спасти своего брата, тонущего в кромешных пучинах безумия.

Четверть часа спустя, сидя в одиночестве в своей затемненной комнате, она вынесла окончательное решение. Помочь ей мог только Джеймс Долтон. Он сильнее и умнее ее, а его влюбленное сердце и сострадание к Альфу смогут подсказать ему верный выход. Он знает ее брата с детства и сможет образумить его, пока еще не слишком поздно.

В клинике до сих пор горел свет, и она с тоской взглянула на ставшее вдруг таким ненавистным здание с решетками на окнах. Надев шляпу, Георгина бесшумно покинула дом. На Джексон‐стрит она поймала извозчика, который довез ее до телеграфной конторы, где ею была тщательно и вдумчиво написана телеграмма для Джеймса – с просьбой немедленно вернуться в Сан‐Франциско в связи с делом, чрезвычайно важным для них всех.

V

Послание Георгины порядком озадачило Джеймса Долтона. От Клэрендонов не было вестей с того самого памятного февральского вечера, когда Альфред отлучил его от своего дома. Он, в свою очередь, также воздерживался от контактов – даже при желании выказать Альфу сожаление по поводу скоропалительного смещения. Губернатор целиком и полностью посвятил себя упорной борьбе с политическими кознями за право назначения должностных лиц и тяжело переживал отставку человека, который, несмотря на разлад, представлялся ему совершенством медицинской компетенции.

Сейчас, прочитав сию явную просьбу о помощи, Долтон терялся в догадках. Зная, что Георгину трудно заставить волноваться по пустякам – она-то никогда не была склонной к паникерству, – он, не теряя времени даром, взял билет на поезд, отходивший из Сакраменто через час, а по прибытии в Сан‐Франциско отправился прямиком в городской клуб, откуда направил к Георгине посыльного с письмом, уведомляющим, что он уже в городе и находится в полном ее распоряжении.

Тем временем в доме Клэрендонов все замерло. Там царило затишье, обычно наступающее перед бурей: тучи зла уже сгустились над имением, готовые разразиться гибельным дождем.

Двадцать восьмое мая – тот день, которому суждено было надолго отложиться в памяти калифорнийцев, – началось очередным непогожим утром. Георгина расхаживала по пустым комнатам, не находя себе места и чувствуя, как сдают ее многострадальные нервы. Брата не было, он заперся в клинике с Сюрамой. Приходила Маргарет с письмом Джеймса, взятым у курьера; в библиотеке Георгина нетвердой рукой написала коротенький ответ и попросила служанку доставить его Долтону как можно скорее. Старушка ушла, а она села в кресло и напряженно застыла. Казалось, каждый час вырождался в бесконечный стазис; библиотеку от угла до угла заполняли угрюмые тени, захватывавшие стены и целые полки с антикварными книгами, открывать которые ей было бесполезно, ибо написаны они были в лучшем случае на совершенно неизвестных ей языках, в худшем – вязью криптографических знаков, строчки из которых перемежались гравюрами, повергающими в ужас, если представить, что существа, практики и обряды, запечатленные в них, могут иметь место в действительности.

Когда перевалило далеко за полдень, в холле раздались шаги. Вспыхнули газовые рожки в люстре под потолком, разгоняя тени, и в библиотеку вошел Альфред. Беспорядок в одежде делал этого по-своему величественного человека поистине маленьким и жалким, но хуже был блуждающий взгляд.

– Георгина? – робко окликнул он ее, потоптался на месте, обернулся лицом к креслу. – О господи…

На какое-то мимолетное мгновение в его глазах вспыхнул прежний свет заботы, когда он заметил впавшую в бессильное оцепенение сестру; и тут же выражение лица доктора сильно преобразилось. Неожиданное озарение, нерешительность, вина и испуг – все это смешалось в некую маску пристыженной обреченности.

– Господи, Георгина, ты больна. Только погляди на себя в зеркало. Ты вся бледная, – тщательно подбирая слова, заговорил он.

Хотя ее самочувствие действительно оставляло желать лучшего, она нашла силы слабо улыбнуться:

– Нет, Альф. Все в порядке. А вот тебе нужно отдохнуть.

– Обо мне не беспокойся. – Он приблизился к ней, аккуратно приложил пальцы к ее запястью. – У тебя замедленный нитевидный пульс, бледнота, слабость, нервное истощение… это ведь… – он отстранился, опуская руки, – …это симптомы лихорадки на ранней стадии.

И в том, как сузились его глаза, выдававшие плохую, вымученную игру, было что-то по-настоящему страшное. Какие мысли посещали сейчас его?

– Вот глупости, я здорова! – сказала она громко. – Ты теперь во всех видишь пациентов, на которых можно опробовать свою панацею? Конечно, было бы чрезвычайно трогательно и поэтично, если бы ты исцелил от смертельного недуга собственную сестру!

Доктор потрясенно отшатнулся. Будто защищаясь, ограждая себя от ее слов, он поднял руку – и между пальцев блеснула бездушная сталь: окольцованный шприц с продолговатой иглой и вытянутым наружу поршнем.

– Как… как ты не понимаешь, – сбиваясь, проговорил он. – Будь у тебя шанс… ты… ты сама бы поняла… как дочь Йифтаха[10]… и если бы возникла крайняя надобность… если бы ты знала, что только так можно завершить мои исследования… ты бы сама на все согласилась!

Худшие опасения Георгины подтверждались на глазах. Она улыбалась Альфреду с трепещущим от ужаса сердцем, гадая, когда же этот несчастный, избитый судьбой страдалец, бывший некогда ее братом, перейдет последнюю грань… и успеет ли Маргарет передать записку Долтону раньше, чем этот роковой час наступит.

– Альф, ты и сам, похоже, утомился, – мягко сказала она. – Тебе нужен морфий. Быть может, удастся уснуть…

Он ответил ей – с верткой осмотрительностью безумца:

– Святая правда, Георгина. И мне, и тебе – нам нужно выспаться. Морфий? Блестящая идея. Жди здесь. Я приготовлю инъекцию, и мы оба примем дозу.

Зажав меж пальцев пустой шприц, он бесшумно удалился из комнаты.

Георгина затравленно огляделась по сторонам, прислушалась в попытке уловить хоть какие‐нибудь звуки, дающие надежду на спасение. Ей показалось, что она слышит шаги Маргарет внизу, и, встав с кушетки, она позвонила в колокольчик, желая расспросить о судьбе своего письма. Старая служанка незамедлительно явилась и доложила, что оставила конверт в клубе несколько часов назад. Губернатора Долтона там не было, но портье обещал вручить письмо сразу, как только адресат появится.

И вот Маргарет ушла. Альфред не возвращался. Где он сейчас? Что задумывает? Снова ушел в клинику? Распрощался со своим безумным замыслом, поняв, что хотел сделать? Ожидание давило непосильной тяжестью. Разрядкой всему послужил звонок, прозвучавший сразу и в доме, и в клинике. Георгина услышала, как к калитке тихо шествует Сюрама.

Голос Джеймса – тут ошибки быть не может! Именно он сейчас говорил с ассистентом! Поднявшись, Георгина нетвердой походкой прошла к дверям библиотеки и встала в проходе, ожидая его. И вот явился он, все тот же – с теми же старомодными манерами, не позволявшими не поцеловать даме руку. Они обнялись.

Проведя его в зал, Георгина принялась в спешке объяснять ситуацию. Он слушал ее внимательно и обеспокоенно. Письмо, задержанное небрежным клерком, застало его в одной из комнат клуба как раз в разгар спора о докторе Клэрендоне. Доктор Макнил, еще один посетитель, предъявил медицинский журнал с некой статьей, поднявшей шум в научном сообществе, и Джеймс испросил разрешения взять его, чтобы позже показать Альфреду. Как раз тогда ему и подали письмо, и, не посвящая доктора Макнила в свои планы, он, подхватив шляпу и трость, безотлагательно взял кэб и помчался к Клэрендонам.

Сюрама, как ему показалось, обеспокоился его прибытием, хотя и старался не подать виду. Перед тем как подняться к Георгине, Долтон обернулся и изучил помощника доктора внимательнейшим взглядом, силясь, как и прежде, понять, что именно видит перед собой – невообразимо странное человеческое существо или же совершенно обычную тварь иной, чуждой породы. И взгляд этот пришелся как раз кстати, ибо ему не суждено было больше увидеть загадочного приспешника Альфреда Клэрендона.

Выслушав Георгину и узнав, что доктор может с минуты на минуту возвратиться с морфием – морфием ли? – в шприце, Джеймс решил, что лучше всего будет ему побеседовать с Альфредом один на один. Посоветовав Георгине уйти в свою комнату и дождаться, чем обернется дело, он стал мерить шагами сумрачный библиотечный зал, рассматривая корешки книг на полках и вслушиваясь в каждый звук. В углах зала залег мрак, не изгоняемый даже светом люстры, и все пришло к тому, что нахождение здесь начало совершенно определенно пугать Долтона. Он находился не просто в библиотеке врача, кропотливо подобранной и охватывающей соответствующие темы. Эти тома были скорей под стать чернокнижнику – малоизвестные трактаты схоластов, описания черных средневековых ритуалов с выкладками, тома, написанные криптограммами и при помощи мертвых древних алфавитов. Даже на толстом дневнике наблюдений, покоившемся на столе, лежал некий средневеково-бесовской отпечаток. Строчки были написаны вкривь и вкось, довольно большие отрывки были изложены на латыни, и когда Долтон, силясь понять смысл написанного, призвал все свои лингвистические знания, то, содрогнувшись, пожалел, что в свое время уделял так мало внимания языкам науки. Что-то здесь было не так. Вся рукопись пестрела небывальщиной. Губернатор тяжело опустился в кресло у стола, все внимательнее вчитываясь в академически безжалостную латынь доктора – и тут чья-то тяжелая рука легла ему на плечо, заставив судорожно подскочить.

– Что, разрешите выяснить, явилось предтечей вашего визита? Вам необходимо было доложиться Сюраме.

Клэрендон с непроницаемым видом стоял около кресла, в руках у него поблескивал небольшой шприц. Внешне он казался до предела спокойным, и Долтон даже подумал сперва, что Георгина преувеличила. Может ли человек, изрядно подзабывший языки, верно судить о содержании беглых записей профессионала? Губернатор решил подойти к разговору крайне осторожно и мысленно поблагодарил тот случай, что поместил благовидный предлог в карман его сюртука. Он держался совершенно невозмутимо и уверенно, когда поднялся на ноги, протянул журнал доктора Макнила Альфреду и ответил:

– Позволь доверить тебе важную новость, минуя всяческую прислугу.

Тот холодно посмотрел на подношение.

– Что это?

– Это, друг мой, сенсация. Вот, на сорок второй странице. Видишь заголовок? «Черная лихорадка побеждена новейшей вакциной». Автор – доктор Макс Миллер из Филадельфии. Он считает, что превзошел тебя в поисках, и доктор Макнил из клуба склонен с ним согласиться. Не мне сейчас наряжаться в судейскую мантию и судить, что в ней верно, а что нет – я лишь подумал, что тебе стоит познакомиться с таким материалом, пока он еще свеж. Разумеется, если ты слишком занят, я не стану уговаривать…

Доктор Клэрендон грубо оборвал его:

– Я готовлю морфий сестре. Она нездорова. Покончу с этим – и гляну, что там настрочил этот шарлатан. Знаю я Миллера! У него темный, косный ум – куда ему до меня!

И тут губернатор Долтон сообразил, что должен помешать Альфреду сделать Георгине инъекцию. По ее словам, доктор слишком долго готовил лекарство – явно дольше, чем полагалось. Приготовление обычного раствора морфия так много не занимало. Нужно было подольше продержать Альфреда в библиотеке и выяснить, что у того на уме.

– Мне больно слышать о болезни Георгины. Уверен, что морфий не пойдет ей сейчас во вред?

Клэрендон затравленно вздрогнул, и Джеймс понял, что задел доктора за живое.

– Во вред? – переспросил он. – Вздор! Ты знаешь, Георгина должна быть совершенно здорова – идеально здорова! – чтобы способствовать моему делу, как представительница фамилии Клэрендон! Она, по крайней мере, понимает, сколь высокая это честь – быть моей сестрой. Ни одну жертву, принесенную ради моей работы, она не считает чрезмерной! Она – старательница истины и научного прогресса, как я – их старатель!

Он прервал свою истерическую тираду и, хрипло дыша, посмотрел в глаза Долтону тяжелым, одержимым взглядом. Внимание его явно привлекло что-то еще.

– Впрочем, дай мне взглянуть на то, что там настрочил этот проходимец, – попросил он. – Если он полагает, что своей псевдомедицинской риторикой может ввести в заблуждение реального доктора, то он еще более смехотворный глупец, чем кажется.

Клэрендон нервозно нашел нужную страничку и начал декламировать стоя, стиснув в руке шприц. Уже в который раз Долтон задался вопросом о том, кто же из двоих кандидатов на безусловное познание достиг успеха. Макнил убеждал его, что автор статьи является настоящим профессионалом и прав если не всецело, то – почти во всем.

Наблюдая за доктором, Долтон увидел, как побледнело его худое бородатое лицо. Большие глаза засверкали, и длинные тонкие пальцы с силой впились в страницы, сминая их. На высоком, цвета слоновой кости лбу, под линией начавших рано редеть волос, выступил пот. Спустя минуту Клэрендон рухнул в кресло, недавно оставленное гостем, не переставая жадно читать. Вдруг, испустив вопль, достойный загнанного зверя, он без чувств повалился лицом на стол, сметая выпростанными вперед руками книги и записи.

Долтон, бросившись на помощь другу, подхватил за плечи худое тело и осторожно откинул на спинку кресла. Увидев на полу рядом с кушеткой графин, он плеснул воды в искаженное лицо и с облегчением увидел, как большие глаза медленно открылись. Теперь они не горели безумным огнем, но смотрели глубоким, печальным и совершенно ясным взором, и Долтон сжался пред лицом трагедии, глубину которой не надеялся и не дерзал постичь.

Золотой шприц доктор по-прежнему сжимал в левой руке. С протяжным прерывистым вздохом разжав пальцы, он пристально посмотрел на блестящий цилиндрик, ютившийся на ладони. И медленно заговорил – голосом, полным невыразимого уныния и искренней боли:

– Не хлопочи, Джимми, со мной все в порядке. Но мне еще многое нужно успеть сделать. Ты спрашивал, не повредит ли Георгине этот укол морфия. Так вот, заявляю – уже не повредит.

Он повернул маленький винт-фиксатор и положил палец на поршень, одновременно левой рукой оттянув свою кожу на шее. Долтон успел лишь беспокойно вскрикнуть, когда Альфред метким движением правой руки загнал иглу под кожу и опорожнил шприц.

– Бог мой, Альф! Что ты наделал?

– Сейчас поймешь, Джим, – улыбнулся доктор, и улыбка эта столь сильно отличалась от всех тех кривых усмешек его последней поры. – Я расскажу. Теперь ты можешь знать все. Надеюсь, это знание не подкосит тебя так, как меня – но тебе ведь никогда не изменяло здравомыслие. Думаю, ты многое понял из моих записей – и там нет ни слова неправды.

Доктор прервался, набрав воздуха в грудь.

– Я не хочу умалять свою вину, но Сюрама здесь – первоисточник всех бед, – заявил он. – Увы, не смог до конца прояснить тебе его природу – о, я и сам не знаю, что он на самом деле из себя являет, да и не думаю, что знание это, в итоге, будет хоть что-нибудь значить. Не уверен даже в том, что его вообще можно назвать живым существом! Я руководствовался исключительно благой целью. Я желал избавить мир от смертельной болезни. Мне не повезло – и я был достаточно безрассуден, чтобы не заявить об этом во всеуслышанье. Знай, никакого антидота мной получено не было. Я лгал. Естественную науку я с легкой душой променял на оккультную – и далее углублялся в столь странные дебри, что иной раз отказывался верить в то, о чем твердили все эти странные люди, что попадались мне в процессе моих изысканий. А твердили они, в общем-то, об одном – мир, Джеймс, дьявольски стар. Мы ошибаемся в своих исчислениях. Задолго до того, как зародилась наша цивилизация, успела прийти в упадок не одна чуждая, совершенно от нас отличная. Их культура, знания, открытия и болезни – все кануло в Лету. Но остались на Земле такие места, где время течет иначе, храня тех, кому должно покоиться в руинах истории. Лемурия и Атлантида ушли на дно – но можем ли мы быть уверены в том, что это была стихийная гибель, а не радикальный и спланированный способ самосохранения? Великий Боже, остается лишь надеяться, что ничто из упокоившегося под толщей вод никогда не будет поднято на поверхность!

Цепочки, по которым передается тайное знание, запутаны, и с каждым новым звеном, с каждым новым циклом смысл искажается – но не настолько, чтобы человек, вооруженный эрудицией и смекалкой, не смог бы вычислить истоки и отделить правду от вымысла. В медицине я постиг все, в оккультизме я постиг куда больше! Уйдя в пустыню, которой даже не дали имя картографы, я спустился в погребальные залы в песках и отыскал там Сюраму. Он был мертв, как и твердили мне люди, знавшие место захоронения, – но я, используя свои медицинские познания, заставил это черное сердце биться вновь!

Я знаю, ты мне не веришь. Знаю, у тебя назрело много вопросов – если он столь древний, то почему говорит на английском без акцента так же легко, как и на любом другом человеческом языке? Как вышло так, что он умеет обращаться с револьвером и медицинским оборудованием? Как обратился к нему я и почему он вообще согласился последовать за мной? Я рад был бы ответить, если бы был хоть в чем-нибудь уверен. Это дьявольский ум, Джеймс… неслыханный гений! Это он, а не я, знает, как разбудить черную лихорадку и, возможно, как остановить ее! Ты еще не понял? Ты все еще наивно полагаешь, что это болезнь, занесенная из природного очага в Тибете? Все не так. Прочитай, о чем пишет Миллер в статье! Он вывел универсальный антидот, который покончит со всеми видами лихорадки, как только его научатся правильно адаптировать и применять. Именно этого я хотел достичь, но свернул не на тот путь… и вот теперь – повержен.

Ты поражен тем, что эта статья так подействовала на меня? О, как же поздно! Как же поздно спасать меня, но других – еще нет! Прости… я, кажется, уже заговариваюсь… болезнь берет свое. Я сказал, что ты так и не догадался, в чем дело… как бы ты мог! Миллер пишет, что вылечил семерых больных, так? Ключевой элемент здесь – постановка диагноза! Миллер только предполагает, что имеет дело с черной лихорадкой. Погляди… страница пятьдесят один… вот. Прочитай вслух. Понимаешь теперь? Больные с побережья Тихого океана не выказывали улучшения после его лекарства. Поразительно, говорит он, но их случаи даже не похожи на черную лихорадку, известную науке. Конечно же – то были мои больные! И от их болезни антидота на всем белом свете еще не придумали! Почему я так убежден, спросишь меня? Потому что их болезнь свойственна иному миру! Ее возбудитель взят откуда-то еще, одному Сюраме ведомо откуда, потому что в своей крови он пронес его сюда! Он пронес – а я распространял! Вот и вся тайна, Джеймс, вот ради чего я добивался должности, вот что я все это время творил на самом деле – заражал людей посредством подкожных инъекций! Никакой науки – одно только убийство. Одно нажатие пальца, и зараза внесена в кровь! Мне льстило смотреть, как твари божьи извиваются и корчатся, кричат, а их рты покрываются пеной. Животные, заключенные тюрьмы, дети, слуги… черт, и почему бы не она!

Голос Клэрендона надорвался. Он согнулся, тяжело дыша.

– Вот… – пробормотал он. – Вот так я и жил, Джеймс… и Сюрама хвалил мое рвение, пока не понял, что ничто уже не способно остановить меня. Даже он стал меня бояться! Пробовал отговаривать… но сейчас я получил последнюю жертву. Последний эксперимент! Хороший подопытный материал, Джеймс – я здоров, я дьявольски здоров. Какая, однако, ирония – следить за собственным, а не за чьим-то, угасанием… никакого удовольствия… как жаль… как жаль…

Корчи доктора вспыхнули с новой силой, и Долтон, бессильно наблюдавший за ними, с грустью понял, что не может сейчас даже в полной мере пожалеть умирающего. Насколько рассказ Альфреда был вздором, а насколько – кошмарной истиной, он не мог для себя решить. Но, во всяком случае, он, знающий теперь, что лихорадка не заразна, без страха посадил Клэрендона в кресло и тихо осведомился, что может для него сделать. Но делать было уже нечего. Альфред шепотом просил извинить его за все нанесенные оскорбления и доверил свою сестру заботам друга.

– Береги ее, – выговорил он одышливо. – Она заслуживает спокойной жизни. Так долго потакать маньяку… сделай что-нибудь, Джеймс… сделай так, чтобы она не узнала… слишком много.

Голос его сошел на нет. Служанка уже спала, и Долтон по лестнице поднялся в комнату Георгины. Она держалась хорошо, но лик ее был бледен. Крики Альфреда напугали ее, но Джеймсу она поверила до конца – даже после того, как он указал ей на фигуру, лежавшую без сознания в кресле, и попросил возвратиться в свою комнату и не беспокоиться, какие бы звуки она ни услышала. Долтону не хотелось, чтобы смерть брата – несомненно, не из легких, – настала у нее на глазах. Он попросил ее поцеловать Альфреда на прощанье, покуда он еще покоился бесшумно и недвижимо, совсем как тот хрупкий юноша, каким был в годы счастливого детства.

Таким она и оставила его – странного, одержимого, опередившего время гения, которому она так долго была преданна; и образ, оставшийся в ее сердце, был незапятнан и люб.

Долтону же до конца жизни пришлось хранить куда более мрачные воспоминания. Затянувшееся ночное бдение над судорожно бьющимся и бессвязно кричащим безумцем оставило на нем неизгладимый отпечаток. О том, что услышано было из воспаленных уст умирающего, он не осмелился бы поведать даже самому близкому – или даже безнадежно несведущему – человеку. Долтон еще долго потом благодарил Всевышнего за невежество в определенных научных областях, сделавшее почти все откровения доктора таинственными и лишенными для разумения губернатора смысла.

Под утро Клэрендон пришел на краткий миг в себя и быстро заговорил:

– Джеймс, я не сказал тебе, как распорядиться всем тем, что после меня останется. Вымарай все греческие записи и отошли мою тетрадь Миллеру. Шли и все прочие заметки, какие только сможешь отыскать. Он видный специалист, и его статья тому подтверждение. Твой друг в клубе сказал правду. Но все, что содержится в клинике, необходимо истребить. Все без исключения, живое ли, мертвое. Великое поветрие дремлет в стоящих на полках пробирках. Все нужно предать огню! Если хоть гран уцелеет, Сюрама этим воспользуется. Ему также надлежит сгореть в том огне! Нельзя оставлять ему ни единого шанса! Убийством это не будет – Сюрама не человек. Тебя воспитывали в почтении к религии, так вспомни же священные тексты – «ворожея не оставляй в живых», так ведь там говорится? Огненная кара – вот чего он заслуживает. Только от огня он смертен… так и предай огню эту нечисть, с которой я имел неосторожность спутаться!

Доктор Клэрендон приподнялся в кресле, его голос сорвался на хрип. Следующий же приступ поверг его обратно, загоняя в глубокий обморок. Джеймс Долтон устроил Альфреда поудобнее в кресле и укутал шерстяным одеялом. Не могут ли его слова быть преувеличением? Плодом переутомления, нервного срыва? Быть может, старый добрый доктор Макнил сможет исцелить его? Борясь с усталостью, губернатор мерил напряженными шагами комнату. Но волнения ночи поистине стали испытанием для его душевных сил. Намереваясь минутно перевести дух, он опустился во второе кресло у стола – и вскорости забылся в глубоком сне.

…Долтон вскочил с кресла – в глаза бил слепящий свет. Секундная мысль о том, что настало утро, пришла ему в голову – но до утра, как он почти сразу понял, было еще далеко. Потерев слипавшиеся глаза, он увидел, откуда исходил яркий свет.

Клиника пылала. Сделанные из прочных досок стены строения уже не сдерживали пробивающееся сквозь них наружу с гулом и треском мощное пламя. То была кара огненная, коей так желал Клэрендон, и Джеймс Долтон подумал, что какое-то необыкновенное горючее вещество обязано было содействовать этому пожару – во всяком случае, обыкновенная сосна или красное дерево не могли так пылать.

Убедившись, что друга нет в кресле, губернатор, обуреваемый дурным предчувствием, отправился на поиски Георгины. Они почти сразу же повстречались с ней в холле – ее тоже разбудило зарево огня.

– В клинике пожар! – воскликнула она. – Где Альфред?

– Он скрылся, пока я спал! – ответил Долтон, протягивая к ней руки.

Отведя ее в комнату, он пообещал немедленно отправиться на поиски Альфреда, но Георгина, качнув головой, притянула его к себе.

– Мне кажется, он мертв, Джеймс. С осознанием краха… и взятого на себя греха… он не смог бы жить. Я слышала, как он ссорился с Сюрамой, и знаю, какие преступления тут вершились… он мой брат, но так будет лучше.

Бушевавший снаружи огонь слал чрез открытое окно необычные отсветы. Когда сквозь шум пожара к ним пробились визгливые, хохочущие завывания, они обратились лицом к пламени – и то ли увидели, то ли лишь почудилось им, что средь языков огня, целиком поглотивших фасад клиники, извивается, плюясь искрами и рассыпаясь тысячью угольев, какая-то монструозная, кошмарная фигура небывалого роста. Вдруг с неба сошел громовой раскат, и необычно яркая молния поразила эту фигуру с точностью пущенной стрелы. Визг и хохот сменились истошным, яростным, тоскливым воплем адской муки. Вопль тот долго затихал, оставляя после себя звенящее эхо, а пламя вскоре приняло обычную форму. Нечто, бесновавшееся в его сполохах, исчезло.

Джеймс и Георгина стояли не шевелясь, выжидая, когда уляжется огонь. Прибыли пожарные – но, на счастье, слишком поздно, чтобы клинику можно было спасти.

В бледном свете утра Джеймс мягко сказал Георгине, которая плакала, склонив голову ему на грудь:

– Здесь нет ничьей вины, а свою Альфред искупил. Похоже, он и поджег клинику. Он сказал мне, что только так можно предупредить человечество от величайших опасностей.

«Какой все же был человек, – думал он тем временем, – великий во всем, и в благах, и в прегрешениях своих… жаль только, что никому не дано будет понять весь его труд – великий труд за гранью зла и добра. Твой брат, Георгина, затмил даже самого Аполлония Тианского в своих поисках… но пусть он останется в наших сердцах только тем маленьким Альфом, желавшим стать медиком и облегчить участь тысяч страждущих. Так будет лучше. Так действительно будет лучше для всех».

Днем нерасторопные пожарные разобрали развалины и отыскали два скелета с фрагментами почерневшей плоти – только два, ибо, как выяснилось не без помощи случайных свидетелей, все слуги-тибетцы покинули имение незадолго до пожара и скрылись в неизвестном направлении, а «экспериментальный материал» сгинул в поглотительных колодцах с известью. Один найденный скелет был человеческим, но вот о принадлежности другого оставалось лишь гадать, ибо он не принадлежал ни примату, ни ископаемому ящеру. Скелет стал предметом спора пытливых умов, не устававших строить догадки о ветвях эволюции, еще не познанных палеонтологией. Обугленный череп, как ни удивительно, был полностью человеческой формы и, вероятно, принадлежал Сюраме; но строение остальных костей шло вразрез со всякими привычными представлениями биологии. Только ладно подогнанная одежда могла бы заставить казаться это тело человеческим.

Другие останки принадлежали Альфреду Клэрендону. Никто с тем не спорил, и страна до сих пор оплакивает потерю перспективнейшего медика своего времени. Последующие успехи доктора Миллера в создании антидота в известной мере обусловлены теми заметками, что достались ему от жертвы пожара. Далекими и неважными казались теперь прижизненное соперничество и взаимные обиды, и ныне даже доктор Уилфред Джонс гордился тем, что знал погибшего лично.

Джеймс Долтон и его супруга Георгина не сделали ни одного публичного заявления; причины этого списали на траур. Отдавая дань памяти, они опубликовали некоторые записи доктора Клэрендона посмертно, но не сочли нужным подтверждать или оспаривать слухи, поползшие по округе после пожара. Истина шла к публике неспешно, под покровом тайны. Быть может, Долтон о чем-то и поведал доктору Макнилу, а уж тот не держал секретов от сына.

Последствия любой трагедии рано или поздно становятся достоянием прошлого, и почти с любыми потерями можно в итоге смириться. У Долтонов это получилось – они искренне любили друг друга, и в дальнейшем жили душа в душу. Закрепился за ними, правда, ряд необычных привычек, которые не сразу и приметишь.

Георгину пугают излишне худые и излишне смешливые люди. Губернатор Долтон боится подкожных инъекций, предубежден к оккультизму и экспедициям в затерянные уголки земли. Человеку несведущему сложно объединить все эти фобии в единую картину. Вдобавок ко всему находятся те, кто счел уничтожение губернатором множества томов из библиотеки погибшего доктора Клэрендона актом невежественного вандализма.

Хотя доктор Макнил, видимо, его понял и простил. Он был набожен и процитировал пространный псалом, когда последняя из странных книг Альфреда Клэрендона канула в огонь. И ни у кого из тех, кому выпала бы участь пробежаться по этим потемневшим от времени страницам, не возникло бы желания оборвать эту одинокую молитву – пусть даже и на последнем слове.