Всеверное окно моей палаты несет сверхъестественный свет жуткое недреманное око – Полярная звезда. В мучительно растянутые часы адской темени сияет она на небосводе, и осенними ночами, наполненными воем северных ветров, клянущих все на свете, да шепотом иссохших краснолистных древ на болоте, наблюдаю я за ней из окна. Время идет, улыбается рогатый месяц, Кассиопея медленно клонится вниз, а Большая Медведица только-только покидает свою дымную берлогу на повозке; перед тем как начнет светать, багровый Арктур подмигнет невысокому кладбищенскому холму, а мерцающие Волосы Вероники укроют небо на востоке таинственной завесью. Но есть во всем этом пейзаже та, которая ни за что не покинет своего места, – Полярная звезда. Насмешливо взирает она на меня, и в ее коварном взгляде мне чудится желание поделиться каким-то странным знанием… но потом я понимаю – если знанием тем она некогда и обладала, то ныне остался от него лишь намек.

Только в облачную погоду мне дарована возможность забыться во сне. Прекрасно помню ту ночь, когда сети Авроры Бореалис простерлись над болотом, и дьявольские изумруды, вплетенные в них, горели умопомрачительным огнем. Вослед за ними нагрянул облачный фронт, и я уснул.

И под рогатым убывающим месяцем впервые явлен мне был Город. Погруженный в тишь и дрему, он лежал на странном плато во впадине меж гор, названия которых я не знал. Стены и башни, колонны, купола и мостовые – все в том Городе было выполнено из бледного мрамора. На мраморных улицах высились мраморные столпы и изваяния бородатых суровых мужей. Теплый воздух был неподвижен. А над Городом, близко к зениту, застыла стражницей Полярная звезда. Я смотрел на Город долго, но день в него все никак не приходил; лишь когда прополз четверть своего полного хода Альдебаран, задевая брюхом горизонт, я начал различать движение на улицах; осветились окна в домах. Люди в странных одеяниях предстали пред моим взглядом, и в душе зародилось некое узнавание. В свете рогатого месяца протекала их жизнь. Они вели пространные разговоры на языке, который был мне понятен – и при том не похож ни на один из ведомых языков. Уж половина хода была преодолена Альдебараном – и тогда Город сызнова погрузился в тишь и темень.

Пробудившись, я перестал быть самим собой. Память моя отдалась всецело во власть образа того Города, а дух стал томиться смутным чувством узнавания – чувством совершенно необъяснимой природы. После этого в облачные ночи, одни лишь могущие даровать мне сон, я видел Город часто – летней порой он являлся мне под палящими лучами солнца, которое не садилось, а лишь низко ходило кругами над горизонтом. Но не избежать было и ясных ночей, когда взгляд Полярной звезды был особо насмешлив и зловреден.

Время шло, и я начал размышлять, как же связан я с этим Городом на странном плато меж неизвестных гор. Поначалу я был лишь вездесущим бестелесным зрителем его жизни, но позже мне страстно захотелось влиться в нее, предложить и свою мысль к обсуждению бородатых мужей на главной площади, коснуться пальцами глади белого мрамора. Я разуверился в том, что Город был лишь плодом сна, – разве более реальной была та, другая жизнь в краснокаменной громаде у угрюмой топи и кладбищенского пригорка, в лазарете, где в окно моей палаты, выходящее на север, еженощно направляла взор Полярная звезда?

Слушая одной ночью ораторов на главной площади в оцеплении мраморных статуй, я вдруг понял, что изменился. Я больше не был чужим для улиц Олатоэ, города на Саркисском плато, что высится меж пиков Нотон и Кадифонек. Выступал мой друг Алос, и речь его восхищала, ибо очевидным становилось, что говорит человек высоких помыслов и истинной приверженности своей отчизне. Этой ночью в Город принесли весть о падении Дайкоса и наступлении Инутов, этих жестоких низкорослых кочевников, пять лет назад пришедших с западной неизведанной стороны, теснящих границы нашего королевства Ломар и начавших занимать наши города один за другим. Укрепив свои позиции у подножия гор, они пошли в поход на плато, хоть и каждый наш гражданин готов был биться с ними за десятерых. Но Инуты, эти коварные карлики, были сведомы в ратном искусстве, и им была неведома честь, что удерживала наше ломарское высокое и сероглазое племя от безжалостных сеч.

Алос, друг мой, командовал всеми силами плато. Он был последней надеждой нашего мира и ныне призывал жителей Олатоэ, храбрейших во всем королевстве Ломар, встретить довлеющую над нами угрозу подобно славным предкам, что бились в снежных пустошах с длиннорукими каннибалами Гнофхе, восставшими из обледенелых пещер, в которых никто не осмеливался и заподозрить жизнь. Моим попыткам присоединиться к воинским отрядам Алос противился, поскольку был я немощен и лишался чувств при физическом и нервном напряжении. Но не было на всем плато мужа зорче меня – остроту моих глаз не притупили даже долгие часы изучения Пнакотикских манускриптов и Свода Зобнийских Отцов. И потому Алос, не желая мне гибели в бою, возложил на меня не меньшую по важности обязанность – назначил соглядатаем и послал к сторожевой башне Тапнен. Вздумай Инуты вкрасться в цитадель по узкому проходу за пиком Нотон, не смогли б застать нас врасплох – ибо не укрылись бы от моего взора. Лишь завидев врага, я разожгу предупредительный костер, спася Олатоэ от падения.

Один взошел я на башню, объятый болезненным возбуждением и утомлением. Сон не приходил ко мне несколько ночей подряд, но намерения были тверды, ибо я любил и родное королевство Ломар, и мраморный город на плато меж гор.

Очутившись на последнем этаже башни, я узрел зловещий рогатый серп уходящего месяца, плывущий над укутанной дрожащими парами долиной Баноф. Через пробой в крыше на меня глядела бледная Полярная звезда – лучи ее света сверкали и извивались, подобно живым, и каждая переливчатая вспышка была подобна надменной, искусительной улыбке. И чем дольше я глядел на нее, тем сильнее мне казалось, что ее свет обволакивает меня и тянет в пучину предательской сонливости, а нежный ее голос нашептывает ритмически обещание-проклятие, снова и снова:

Напрасны были мои попытки держать глаза открытыми, тщетно пытался я найти смысл этого заклинания в тех фрагментах Пнакотикских манускриптов, что отложились в моей памяти. Отяжелев, голова моя склонилась на грудь, и я уснул, а пробудился здесь, в палате, в чье окно Полярная звезда насмешливо подмигивает из-за раскачивающихся ветвей деревьев, что растут на дремучем болоте. Но если это пробуждение ложно, значит, там, в Ломаре, на посту соглядатая я по-прежнему сплю!

Пристыженный и отчаявшийся, я начал умолять обитателей этого сна разбудить меня, ибо Инуты сейчас, скорее всего, крадутся через проход за пиком Нотон и в любой момент обрушатся на нашу цитадель, неся гибель. Но в ответ я слышал лишь смех и обвинения в умопомешательстве. Эти демоны измывались надо мною, пока я спал, а желтолицые карлики в это время уже добрались до стана наших воинов. Получается, я не справился со своей обязанностью и предал мраморный город Олатоэ, подвел и Алоса, своего друга и командира. Обитатели сна вновь осмеяли меня. Они сказали, что королевство Ломар существует лишь в моем мозгу, а в тех краях, где Полярная звезда замерла едва ли не в зените, а красный Альдебаран, проползая, задевает брюхом низкий горизонт, уже многие тысячи лет нет ничего, кроме снега и льда, и не живет ни один народ, кроме низкорослых желтокожих туземцев, угнетаемых стужами, имя коим – эскимосы.

И пока я бьюсь в агонии раскаянья, молясь за город, оставленный без моего досмотра, сон о лазарете у болота с кладбищенским пригорком, в коем мне отделена одна скромная палата, никак не кончается – а с черного небосвода мне коварно подмигивает Полярная звезда. И в ее коварном взгляде чудится желание поделиться каким-то странным знанием… но потом я понимаю – если знанием тем она некогда и обладала, то ныне остался от него лишь намек.