(Текст, переведенный Элизабет Невилл Беркли и Льюисом Теобальдом-младшим)[24]

ПРЕДУВЕДОМЛЕНИЕ. Следующее необычное повествование (своего рода дневник, как можно предположить) было обнаружено при обстоятельствах столь странных, что оные заслуживают отдельного описания. Вечером в среду, 27 августа 1913 года, около 20:30 часов, население небольшой приморской деревни Потоуонкет, штат Мэн, США, было разбужено громовым раскатом, сопровождавшимся ярким сполохом света. Очевидцы-полуночники заметили гигантский шарообразный объект, сорвавшийся с неба и упавший практически у самого берега в воду. В следующее воскресенье рыболовецкая группа, состоящая из Джона Ричмонда, Питера Б. Карра и Саймона Кэнфилда, при помощи трала подняла со дна массу металлической породы в 360 фунтов, выглядевшую, согласно мистеру Кэнфилду, как кусок шлака. Большинство жителей согласились с тем, что это тяжелое тело было не чем иным, как огненным шаром, упавшим с неба четыре дня назад; и доктор Ричмонд М. Джонс, местный научный авторитет, предположил, что это, должно быть, аэролит, или метеоритный камень. Отбирая образцы для отправки бостонскому эксперту, доктор Джонс обнаружил в полуметаллической массе содержащую последующую историю странную книгу, которая, заметим, все еще находится в его распоряжении.

По форме находка напоминает обычную записную книжку размером приблизительно пять дюймов на три дюйма, содержащую тридцать листов. Однако «обложка» данной книги спрессована из темной каменистой породы, геологам неизвестной; разбить ее при помощи механического воздействия не представляется возможным, и химические реагенты пока что не возымели успеха в разрушении этого материала. Страницы, кажется, сделаны из него же, но они гораздо светлее и тоньше – настолько тонкие, что даже подвергаются легкому сгибу. Процесс, позволяющий «листам» удерживаться в «обложке», не обоснован по сей день – в основе его, вероятно, лежит взаимная адгезия материала страниц и корешка; склейку эту не удается разрушить приложением сколько бы то ни было великих механических сил.

Текст на страницах написан на чистейшем классическом древнегреческом языке, и несколько ученых-палеографов утверждают, что разновидность скорописи, использованная неизвестным автором, была в ходу примерно во втором веке до Pождества Христова. Но в самом содержании каких-либо попыток датировки автор не предпринимает. О технологии письма нельзя сказать ничего определенного – кроме того, что она, видимо, подразумевала нечто вроде стилуса для грифельной дощечки. В результате ряда химических экспертиз, проведенных покойным профессором Чамберсом из Гарвардского университета, текст на нескольких страницах, преимущественно в конце повествования, вытравился еще до его прочтения и посему невосполнимо утрачен. Уцелевшая часть рукописи была переведена на современный греческий палеографом Резерфордом и в таком виде передана на перевод.

Профессор Мэйфилд из Массачусетского технологического института, изучавший образцы странного камня, объявляет его настоящим метеоритом; мнение, с которым не согласен доктор фон Винтерфельдт из Гейдельберга (интернированный в 1918 году как бенефициар вражеского государства). Профессор Брэдли из Колумбийского колледжа в своей позиции менее догматичен. Ввиду наличия в ядре болида огромного количества неизвестных науке элементов, указывает он, полноправная классификация невозможна.

Природа и содержание необычной книги, не говоря уже о самом факте ее присутствия внутри метеорита, представляют из себя настолько сложную и запутанную проблему, что невозможно и попытаться дать какое-либо объяснение. Сохранившаяся часть послания тут передана настолько буквально, насколько позволяет наш язык, – в надежде, что кто-нибудь из читателей в конце концов сможет найти толкование и разгадать одну из величайших научных загадок последних лет.

Э. Н. Б. – Л. Т., июнь.

Я был один на узкой полоске земли. С одной стороны, за пологом яркой трепетной зелени, было море – синее, яркое и волнистое. Над его поверхностью гулял дурманящего свойства пар – настолько обильный, что у меня создалось из-за него странное впечатление слияния моря и неба, так как небеса тоже были яркими и голубыми. На другой стороне был лес, древний, почти как само море, простиравшийся бесконечно далеко в глубь материка. Было очень темно, потому что деревья здесь достигли гротескных размеров – многочисленные, с пышными кронами. Их стволы имели ярко-зеленую окраску, странно сливавшуюся с узкой зеленой полосой, на которой я стоял. На некотором расстоянии, по обе стороны от меня, странный лес простирался до самой кромки воды, стирая береговую линию и полностью ограничивая узкий тракт. Я заметил, что некоторые деревья стояли в самой воде, как будто вечное наступление леса было столь неумолимым, что ему не мешало даже море.

Ни одной живой души кругом – и ни намека на то, что здесь когда-либо был кто-то кроме меня. Море, небо и флора окружали, простирались в области, неподвластные уму. Не доносилось ни звука, кроме шелеста тревожимых ветром крон и шума волн.

Я не знал, как попал сюда, и едва ли мог вспомнить, как меня зовут, но почему-то меня больше тревожила сама возможность вспомнить, что это за место. В какой-то другой – очень далекой – жизни я смотрел на звездный небосвод и проклинал богов за то, что свободным духом своим неспособен преодолеть огромные расстояния, неподступные для тела. Вызвав в памяти эти богохульства и дикие экзерсисы, вдохновленные писаниями Демокрита, я сам себя поверг в глубокий страх, так как осознал: я здесь один, я ужасно одинок. Одинок… и в то же время близок к кому-то, чей род не мог – и не желал – определить. В голосе ветвей, колышущихся на ветру, мне слышалась некая злонамеренная нота; он поражал меня тем, что будто бы взывал к кому-то сокрытому среди чешуйчато-зеленых стволов здешнего леса – сокрытому от глаз, но не от испуганного сознания. Но больше всего угнетало зловещее чувство неприкаянности. Пусть я и видел вокруг себя объекты, которым мог дать названия – деревья, траву, море, небо, – я чувствовал, что на самом деле то, что я сейчас вижу, едва ли отвечает определениям, которые обычно подразумеваются под деревьями, небом, морем и травой. Природу различий я определить не мог, и все чаще по телу моему пробегала оттого невольная дрожь.

И затем, в том месте, где я раньше не различал ничего, кроме туманного моря, я увидел зеленый луг; отделенный обширным пространством голубой воды с солнечными бликами и загадочной рябью на поверхности, далекий, но в то же время странно близкий. Часто я со страхом оглядывался через правое плечо на деревья, но предпочитал смотреть на луг – его вид странно действовал на меня.

Именно в то время, когда мои глаза были прикованы к этому необычному участку, я впервые почувствовал, как земля подо мной пришла в движение, будто бы откликнувшись на мою мысль о желании посмотреть на луг поближе. Кусок тверди, на котором я стоял, тут же отделился от травянистого берега и начал уплывать; его неспешно несло вперед будто каким-то потоком невидимой силы. Я не двигался, озадаченный этим новым явлением, и стоял неподвижно, покуда широкая полоса воды не пролегла между мной и тем лесистым островком, где я изначально был. Затем, сев и застыв, я вновь обратил взгляд к освещенной солнцем воде и зеленому лугу.

Позади меня деревья и существа, предположительно прятавшиеся за ними, источали бесконечную угрозу. Мне не было необходимости оборачиваться и смотреть на них, чтобы понять это, поскольку чем больше я привыкал к новому окружению, тем меньше зависел от пяти чувств восприятия, на которые только и полагался прежде. Я знал, что зеленый лес антагонистичен мне, однако теперь он не представлял для меня опасности, ибо крохотный островок успел отдалиться от берега на достаточное расстояние.

Пусть одна опасность миновала, впереди замаячила другая. Плавучий постамент из земли, удерживавший меня на воде, размывался и рассыпался при движении – близок час, когда я попросту утону. Но даже тогда я, казалось, почувствовал, что смерть не будет для меня просто смертью, – так как снова повернулся посмотреть на зеленый луг, проникнутый определенным чувством безопасности, странно контрастирующим с моим общим испугом.

Именно тогда из неоглядной дали до слуха моего донесся шум падающей воды – не гул обычного водопада, но чудовищный грохот, какой раздавался бы в далеких скифских краях, если бы все Средиземное море разом низвергалось в бездонную пропасть. Именно к этому звуку дрейфовал мой уменьшающийся остров, и все же я старался сохранять на нем спокойствие.

За спиной моей происходили странные и ужасные вещи. Я оборачивался то и дело, пугался – и все равно не мог отвести взгляд. В небе парили темные мглистые формы – они зависали над деревьями, будто отвечая на вызов колышущихся зеленых ветвей. Затем море дохнуло густым туманом, схожим по природе с мглою тех форм, и берег перестал быть мне виден. Хотя солнце – солнце какого мира, мне неведомо, – ярко освещало воду вокруг меня, земля, которую я покинул, казалась охваченной демонической бурей, где воля деревьев и того, что они скрывали, сталкивалась с волей неба и моря. А когда туман рассеялся, я увидел только голубое небо и голубое море, потому что ни земли, ни деревьев не было более.

Именно в этот момент мое внимание привлекло пение на зеленом лугу. До сих пор, как я уже сказал, мне не встречалось признаков сознательной жизни, но теперь слуха моего достигали глухие напевы, чье происхождение виделось безошибочным. Хотя слова были совершенно неразличимы, пение пробудило во мне своеобразный ряд ассоциаций; пришел на ум некогда переведенный мной отрывок из одной египетской книги, позаимствованный ее автором, в свою очередь, из свитков древнего Мероэ[25]. Не рискну повторить здесь этот текст о формах жизни в те дни, когда земля была очень молода; о существах, способных и думать, и двигаться, и дышать, которых все же ни люди, ни боги не почитали за живых. Да, то была странная книга.

Слушая, я постепенно осознал одно обстоятельство, которое раньше озадачивало меня только подсознательно. Ни разу мое зрение не различало каких-либо определенных объектов на зеленом лугу – он казался мне однородной массой яркой зелени. Ныне же я осознал, что течение пронесет мой островок в непосредственной близости от луга и даст возможность получше разглядеть сей загадочный участок суши и певцов на нем – осознал с любопытством, но не без опаски.

Кусочки дерна продолжали отрываться от диковинного постамента, держащего мой вес на плаву, но я не волновался о том более, ибо чувствовал, что мне не суждено умереть здесь вместе с телом (или миражом тела), которым я, казалось, обладал. Все окружающее меня, включая жизнь и смерть, – лишь иллюзия; я не сомневался в том, что переступил границу мира облеченных в смертную плоть существ, обретя беспрецедентную свободу и обособленность. О своем местонахождении я ничего не знал – разве что чувствовал, что не могу находиться на Земле – планете, когда-то столь знакомой мне. Мои ощущения, если не брать в расчет подспудный испуг, были ощущениями путешественника, сделавшего самый первый шаг в бесконечном приключении, полном открытий. На мгновение я подумал о землях и людях, которых оставил позади, и о странных способах, с помощью которых мог бы когда-нибудь рассказать им о себе – даже если я, возможно, никогда не вернусь.

Теперь я плыл совсем рядом с зеленым лугом, и голоса певцов были ясны и отчетливы – но, зная много языков, я не мог до конца истолковать слова песни. Они действительно были мне знакомы, как я тонко чувствовал, находясь на большем расстоянии, но, кроме ощущения смутного и пугающего воспоминания, я ничего не мог понять в них. Самое необыкновенное качество в голосах – качество, которое я не могу описать, – одновременно пугало и очаровывало меня. Теперь взгляду были доступны новые черты помимо густой и вездесущей зелени – скалы во мху, разросшиеся до небывалых величин кустарники и некие гораздо менее определенные формы огромных размеров, которые будто бы двигались – или лишь трепетали – среди всех тех зарослей. Пение, источник которого мне так хотелось увидеть, достигало пика громкости там, где эти фигуры были наиболее многочисленны и наиболее энергично мельтешили.

А затем, когда мой остров приблизился, а шум далекого водопада стал громче, я ясно увидел источник пения – и в один ужасный миг вспомнил все. О таких вещах я не могу, не смею рассказать, ибо в них открылась правда обо всем том, что озадачивало меня. Ответы эти свели бы вас с ума, как почти свели меня… теперь я знаю перемену, через которую прошел сам, через которую прошли некоторые другие, бывшие некогда людьми. Теперь известен мне наперед бесконечно повторяющийся цикл, из которого не вырвать ни мое будущее, ни будущее остальных. Я буду жить вечно, всегда буду в сознании, хотя моя душа взывает к богам о даровании смерти и забвения. Все как на ладони – за ревущим потоком пролегает земля Стетелос, где даже молодые люди бесконечно стары. На зеленом лугу… попытаюсь послать сообщение через ужасную неизмеримую бездну…

[с этого места текст не поддается дальнейшей дешифровке]