Яотправился на Элстон-Бич не только для того, чтобы насладиться ярким солнцем и океаном, но и ради отдохновения усталого ума. Поскольку я не знал никого в этом городке, процветающем за счет летних отдыхающих и большую часть года являющем миру только пустые окна, казалось маловероятным, что меня тут могут потревожить. Это радовало – я не хотел в ближайшее время видеть ничего, кроме простора вод и пляжа, раскинувшегося перед моим съемным домом.

Я уехал из города, когда долгая летняя работа была завершена и большой фресковый комплекс взяли на конкурс. Мне потребовалась большая часть года на его завершение, и я решил побыть в покое и уединении некоторое время. Проведя неделю на пляже, я только изредка вспоминал работу, чей успех еще совсем недавно казался мне немыслимо важным. Минули заботы о множестве нюансов цвета и орнамента, и ушли страх и недоверие к умению воплотить мысленный образ в реальность, претворить лишь благодаря моему собственному мастерству смутную задумку в жизнь. Но, возможно, все, что позднее произошло со мною на пустынном берегу, было только следствием склада ума, склонного к подобным страхам, тревогам и самоотрицанию. Ибо я всегда был мечтательным человеком поиска – возможно, хоть раз в жизни мне выпал шанс увидеть неочевидную изнанку бытия.

Теперь, когда я пытаюсь рассказать о том, что видел, я осознаю тысячу сводящих с ума ограничений. Вещи, наблюдаемые внутренним зрением, подобные рассогласованным образам, что приходят, когда мы погружаемся в пустоты сна, более ярки и значимы для нас в грезе, нежели в связке с реальностью. Поднесите кисть к мечте, и цвет сойдет с нее. Все те краски и чернила, которыми мы пишем наяву, кажутся разбавленными неким высоким содержанием реальности, и мы обнаруживаем, что яркое сновидение блекнет при переносе на бумагу. Похоже на то, будто наше внутреннее я, освобожденное от уз дневного времени и объективности, наслаждается искусственными эмоциями строго в определенной среде, а как только мы пытаемся их из этой среды извлечь – они поспешно подавляются. В грезах и видениях заключены величайшие творения человека, ибо на них не лежит ярмо линий или оттенков. Забытые сцены и земли более далекие, чем золотой мир детства, возникают в спящем уме, чтобы царствовать до тех пор, пока пробуждение не повергнет их в бегство. Среди всего этого можно почерпнуть нечто способное принести славу и удовлетворение, к которым мы стремимся; некоторое количество острых красот, о которых подозревали, но не раскрывали, что являются для нас подобием средневекового Грааля. Дабы спасти хоть бы и поблекший трофей из неосязаемого царства тенет и теней, требуется немалый навык – мы все способны видеть сны, но не всякой руке под силу поймать мотылька за крылышко, не оторвав оное.

Такого мастерства у этого повествования нет. Если бы я мог, я бы открыл вам правду о событиях, воспринятых весьма смутно, как бы сквозь тусклое стекло. В своем проекте росписи (тогда он пребывал вместе со множеством других в здании, для которого они были запланированы) я также стремился ухватить след этого неуловимого теневого мира – и, возможно, преуспел лучше, чем я преуспею сейчас. Причиной моего пребывания в Элстоне была исключительно необходимость дождаться оценки этого проекта; и когда передо мной открылась перспектива нескольких дней отдыха, я обнаружил, что, несмотря на все присущие моей натуре страхи и сомнения, взаправду приблизился в своих линиях и цветах к осколку яркого мира грез. Но переутомлением я был изгнан на курортное побережье на все время ожидания вердикта жюри.

Поскольку я хотел быть совершенно один, я снял небольшой домишко на некотором удалении от Элстонтауна. Высокий сезон близился к концу, активность туристов – людей, мне совершенно неинтересных, – шла на спад с каждым днем. Некрашеный, потемневший от соленых океанских ветров дом, где мне предстояло жить, уединенно стоял на песчаном, заросшем бурьяном холме. Будучи на удалении от Элстонтауна, он казался самодостаточным – так мерно качающийся сам по себе маятник не зависит от вставших давно часов. Как зверь, нежащийся на солнце, вытянулся дом у океана, а его покрытые толстым слоем пыли окна бесстрастно взирали на пустынную землю, голубое небо и водный простор. Не стоит слишком многое отдавать на откуп воображению в рассказе, чья фактическая опора сама по себе шатка для стороннего читателя, но все-таки упомяну: едва увидев этот дом у пляжа, я подумал, что он, как и я, чувствует себя одиноким и незначительным рядом с величественной древней стихией.

Я занял это жилище в конце августа, приехав на день раньше, чем от меня ожидалось, – и столкнулся с фургоном и двумя рабочими, разгружавшими мебель, предоставленную домовладельцем. Тогда я не знал, как долго здесь пробуду, и, когда грузовик уехал, я разобрал свой скромный багаж и запер дверь. Признаюсь, в моей душе даже шевельнулось нечто вроде тщеславия: после многих месяцев житья в маленькой квартирке я получил в распоряжение целый дом! Пусть и состоящий, по сути, из одной просторной квадратной залы с парочкой панорамных окон и парадной дверью, но так даже лучше – не придется подолгу возиться с уборкой. Дом построили лет десять назад, но из-за удаленности от Элстонтауна его было трудно сдать даже в активный летний сезон – так он и стоял, пустой и одинокий, от октября до глубокой весны. Находясь на расстоянии менее мили от курортного городка, он казался совершенно неприкаянным: изгиб побережья позволял видеть лишь поросшие мелкотравьем дюны в той стороне, где должны были виднеться другие дома.

Первый день, наполовину уже прошедший к моменту моего обустройства на новом месте, я провел, наслаждаясь солнцем и беспокойной водой – вещами, чье тихое величие выставляло создание фресок делом далеким и утомительным. То была вполне объяснимая реакция на однообразную суету последнего времени. Блики на гребнях волн, переливчатые хрустальные брызги у самого берега, сама новизна того, что открывалось взгляду, – все мне указывало на то, что период отдохновения по-настоящему начался. Возможно, акварели было бы под силу запечатлеть эти пласты ослепительного света, заливавшего пляж, да океан имел собственный оттенок, но и тот растворялся во всеохватном сиянии. Ничье общество не мешало мне наслаждаться этой сценой; каждое из моих чувств затрагивалось по-разному, но порой казалось, что ревущий звук океана был сродни этому пиршеству света, как если бы волны сверкали вместо солнца, каждая – столь сильно и интенсивно, что впечатления от двух совершенно разных явлений смешивались. Любопытно, что ни в тот, ни в последующие дни я не видел, чтобы кто-нибудь купался возле моего маленького квадратного домика, хотя изогнутый берег включал в себя широкий пляж, еще более привлекательный, чем в городке, где пловцов и ныряльщиков было хоть отбавляй. Я предположил, что виной всему – расстояние до города, уже помянутое мной, и отсутствие поблизости других домов. Почему этот участок остался незастроенным – я не представлял, но по факту больше всего человеческих жилищ, глазами-окнами обращенных к океану, стояло на северном побережье.

Я плавал до полудня, а позже, отдохнув, отправился в маленький Элстон-таун. Ночь скрыла океан от меня, когда я добрался, и в тусклом освещении улиц меня встретила жизнь, даже не осознававшая, похоже, что огромная и окутанная мраком стихия лежит так близко. Девушки с агрессивным макияжем и в купальниках с блестками, скучающие мужчины, большинство из которых были уже в возрасте, – все они казались мне куколками в театре марионеток, который кто-то зачем-то поставил на краю океанской пропасти. Они не видели, а может, и не хотели видеть, что простерлось кругом них и над ними, в необъятном величии темных вод и звездного неба. Покидая Элстонтаун, я подсвечивал себе дорогу фонариком, шагая словно бы среди бесконечной пустоты. В отсутствие луны луч электрического света давал сплошную полосу поперек стен беспокойного шумного прилива. Я ощущал себя ничтожно маленьким, с волнением направляя этот тонкий лучик на царство, огромное само по себе, но отмечающее лишь границу темных земных недр. Глубокая ночь, в которой, охваченные теменью, одиноко плутали невидимые глазу корабли, роптала вдалеке, точно возмущенный сброд.

До своей летней резиденции я добрался, уверенный, что за милю пути от курортного городка никого не встретил в ночи – и все же почему-то меня никак не оставляло чувство, будто все это время я шел в компании некоего духа вод. Думаю, он был воплощен в форме, недоступной мне, тихо передвигавшейся где-то за гранью моего осознания – точно театральный актер за пребывающей в тени декорацией, готовый выступить на сцену и начать отыгрывать предписанную роль. Отринув причудливую мысль, я зашарил по карманам в поисках ключа – не терпелось отгородиться от ночи голыми стенами, вернуть себе неожиданно желанное ощущение безопасности.

По вечерам в этом заплутавшем на безлюдном прибрежье доме-страннике меня не беспокоили никакие раздражающие шумы. Обычно я не задерживался на элстонтаунских улицах подолгу – среди всех этих антикварных лавок и китчево обставленных концертных залов, загромождающих, кажется, все без исключения курортные городки. Подобные места я никогда не посещал – какую-либо пользу для меня представляли лишь столовые. Порой удивительно, каким обилием бесполезных вещей себя окружают люди.

И вот потянулись чередой солнечные дни. Я рано вставал и смотрел, как серое небо расцвечивает обещание восхода солнца, исполнявшееся прямо на моих глазах. Те рассветы были холодными, и краски их были тусклы по сравнению с тем равномерным сиянием дня, которое растворяет каждый час в стерильной белизне полудня. Тот великий свет, отчетливо явившийся мне в первый день, превращал каждые последующие сутки в желтые страницы в книге времени. И если многие пляжники выражали недовольство чрезмерным зноем, я, напротив, искал его. После серых месяцев монотонной работы эйфория, вызванная жизнью в месте, управляемом простыми стихиями – ветром, светом и водой, – не покидала меня; стремясь продлить этот процесс оживления, я проводил все время на открытом воздухе под палящим солнцем. Так я пришел к состоянию одновременно бесстрастия и покорности – и обрел чувство защищенности от ненасытной ночи. Как тьма сродни смерти, так и свет сродни жизни. Благодаря наследию, оставленному миллиарды лет назад, когда люди были ближе к отцу-океану и когда существа, от которых мы произошли, нежились на теплых мелководьях, мы, утомляясь, все еще ищем этих первобытных радостей и летней порой устремляемся на солнечные побережья – как те ранние полукровки, что еще не отваживались занять илистые тверди раз и навсегда.

Монотонность прибоя даровала покой, и у меня не было другого занятия, кроме как наблюдать за мириадами океанских настроений. В воде происходила непрерывная смена – цвета и оттенки проходили один за другим, подобно неуловимым выражениям на хорошо знакомом лице, воспринимаемые лишь посредством едва различимых ощущений. Когда океан тревожится, вспоминая старые корабли на своих просторах, в наших сердцах сама по себе зарождается тоска по исчезнувшему горизонту; но когда забывает он – забываем и мы вместе с ним. Мы знаем океан всю жизнь, но он, слишком огромный, чтобы иметь форму, всегда остается чуждым, всегда – лишь дверь куда-то, а не то, что за дверью. По утрам он, мерцая отраженным перламутром облаков и взбивая кипенные буруны, смотрит взглядом, полным дум о странных вещах, и его замысловато сплетенные сети, пропускающие сквозь себя мириады разноцветных рыб, хранят след присутствия какого-то огромного неведомого существа, которое будто вот-вот восстанет из седых незапамятных пучин и ступит на сушу.

Много дней подряд я радовался своему уединению в песчаных утесах. Жизнь в таких местах толкает порой к бессмысленным при здравом рассуждении занятиям. Я, например, повадился следовать за краем прилива (где волны оставляли влажные неровные очертания, окаймленные мимолетной пеной) на большие расстояния, иногда находя среди прибитого к берегу мусора с соседних оживленных пляжей раковины диковинных форм и предметы, которые подбирал без особой мысли. Потом, доставая «улов» из карманов, я удивлялся – и какая прихоть толкнула меня на то, чтобы этакое взять с собой? Мусор отправлялся в мусор, но кое-что я все же оставлял. Например, маленькую кость, чью природу не смог определить – точно не рыбью, впрочем. Или – большую металлическую бусину с узором весьма тонкой работы, изображавшим похожее на рыбу существо на фоне водорослей вместо привычных флористических или геометрических орнаментов. Рисунок на украшении все еще хорошо читался, хотя вещица и была изношена годами полоскания в прибое. С украшениями такого рода я никогда прежде не сталкивался – скорее всего, такого рода бусы несколько лет назад ходили в моде среди курортниц Элстонтауна.

Спустя примерно неделю погода начала постепенно меняться. Небо меркло с каждым днем все больше, и в конце концов день стал похож на ночь. Я отмечал эти преображения скорее мыслью, нежели глазами, ибо маленький дом оставался все так же одинок под серым небом, и временами, задувая с океана, сильный ветер приносил густые туманы. Солнце все дольше скрывалось за облаками – густая серая дымка низко нависала над океаном, в чьи безвестные глубины еще совсем недавно проникали насыщенные жизнью лучи. Пляж на несколько часов делался неотличим от нутра угрюмой, лишенной всяких красок крипты – как если бы болезнь полуночных часов тайно заражала часы полуденные.

Ветер усиливался, а океан покрылся малыми пенящимися спиралями причудливых форм. Я отметил, что температура воды упала – моей стойкости к холоду уже не хватало, как прежде, на долгие заплывы. Поэтому новой привычкой для меня стали пешие прогулки. Они покрывали гораздо бóльшие участки прибрежья, нежели мои прежние хождения. Так как береговая линия выдавалась на многие мили за пределы Элстонтауна, я не раз забредал так далеко, что под вечер оказывался один-одинешенек среди безликих песчаных насыпей – и спешил назад, к дому, гонимый необъяснимой тревогой. Оторванность от мира, что так нравилась мне поначалу, в короткий час, когда солнце брызгало закатной кровью, а темнота пропитывала холст реальности разлитыми чернилами, обретала совершенно иное качество – пугающее. За бушующим ветром, огромным сводом неба и океаном, чьи черные буруны разбивались о пляж, мне чудилось чье-то присутствие, и впечатление от этих явлений вдруг становилось… странным. Мой нелюдимый нрав, казалось, только и желал тишины, всем голосам мира предпочитая голос природы, – откуда тогда бралось это беспокойство? Пусть оно и не задерживалось надолго, его влияние нельзя было отрицать. Одушевленность или разумность той силы, которую воплощал океан, – вот, полагаю, что мешало мне оставаться здесь полностью и беспросветно одиноким.

Улицы Элстонтауна – их электрическая иллюминация и людское изобилие казались подчас чем-то почти ирреальным – встречали меня, когда я, не горя желанием готовить себе сам, наведывался в столовую. Я стремился вернуться в коттедж засветло, приобретя в этих краях почти что детскую боязнь темноты. Ничто не мешало мне перебраться поближе к городку, но, вопреки всем тревогам, вопреки мрачному вою ночных ветров и недоброму рокоту волн, я все хранил уверенность в том, что ситуация переменится к лучшему, стоит лишь подождать немного. В часы диамантового света и игривого прибоя страх казался чем-то далеким, но уже через несколько часов в ночи я чувствовал, как касаются сердца его холодные пальцы – и достают из его тайников новые гротескные предчувствия и тревоги. Может статься, эти эмоции вовсе и не принадлежали мне – они вполне могли быть отражением настроения океана; пусть половина из того, что люди видят, и представляет собой интерпретацию их собственных мыслей, немалому числу наших чувств явно придают форму внешние физические явления. Океан способен напитать человека множеством разнящихся настроений, внушая тончайшим знаком или отблеском на зеркале воды свою печаль и свою радость. Он всегда вспоминает былое, и воспоминания эти, пускай даже и непонятные нам, передаются – и человек разделяет чужое раскаяние или счастье. Я ни над чем не работал и ни с кем не встречался, тем самым сделав себя крайне уязвимым к таким плодам наваждения, которые другой на моем месте и не заметил бы. Так океан властвовал над моей жизнью в течение всего того позднего лета, взимая плату за то исцеление, что даровал мне.

В тот год несколько человек из числа отдыхающих утонули. И хотя нас очень редко по-настоящему волнует смерть людей, никак не связанных с нами лично – а также та, которую мы не видим своими глазами, – все же некоторые обстоятельства тех несчастий показались мне подозрительно зловещими. Утонувших – в большинстве своем хороших пловцов – находили только много дней спустя; отвратительная месть глубин бичевала их распухшие тела. Океан присваивал их своему текучему сознанию и подолгу обдумывал в его темных глубинах – и, убедившись, что пользы в этих трофеях больше никакой, исторгал их на берег в ужасном состоянии. Что привело к этим смертям – никто, казалось, не мог сказать; подводное течение у Элстон-Бич было слабым, и акул здесь не водилось вовсе. Были ли на трупах следы нападений, я не знал, но боязнь погибели, бродившей среди волн и настигавшей одиночек в темных тихих местах, испытывали все люди – им хотелось поскорее объяснить для себя те жуткие исходы, тем более необъяснимые в отсутствие акул. Поскольку хищные рыбы представляли лишь гипотетическую угрозу (лично я ни разу не видел на волнах характерных плавников), убежденные пловцы были настороже скорее в отношении коварных приливов, а не каких-то там тварей морских.

Осень была уже не за горами, и под этим предлогом многие стали покидать курорт, уезжая подальше от негостеприимных океанских берегов. Август закончился – я пробыл на побережье уже много дней.

На четвертый день нового месяца поступило штормовое предупреждение. На шестой, выйдя на прогулку при сыром ветре, я увидел над бурной водой свинцового цвета фронт бесформенных темных облаков. Ветер, казалось, рьяно задувал во всех направлениях, будто обретя волю и гнев живого разумного существа. Я позавтракал в Элстонтауне и, не убоясь траурного купола предгрозовых небес, рискнул спуститься к пляжу – и удалиться как от городка, так и от своего пропавшего из поля зрения дома. Когда серая застава горизонта покрылась очагами цвета падального пурпура, я обнаружил, что нахожусь в нескольких милях от любого возможного укрытия. Осознание мало сказалось на мне – этим пугающим небесным явлениям, грозящим незнамо чем, я противопоставлял странную отрешенность от себя самого, пробудившую в теле непривычную чувствительность к какому-то иному плану реальности, доселе размытому. Отчего-то вспомнилось одно услышанное в детстве предание, о котором я за все прошедшие годы едва ли вспоминал: предание о девице, чью красоту полюбил чернобородый подводный король. За юной прелестницей с золотистыми волосами он послал своего на редкость уродливого слугу – черного морского бандарлога с медной митрой на голове. На периферии моего воображения остался образ подводных скал и бесцветной сумрачной глади, заменяющей в царстве, куда насильно увлекли героиню, небо. И этот образ – а ведь я почти забыл эту историю! – совершенно неожиданно вновь всплыл в моем сознании, оживленный похожей картиной скал и неба, которая в этот момент предстала предо мной. Что-то такое представлял я себе в детские годы, что-то такое в моей фантазии отпечаталось навек. Порою мимолетные виды проделывают этот трюк: при виде женской фигуры, маячащей в полдень на обочине дороги, или одинокого кряжистого дерева на фоне бледного утреннего неба накатывает чувство соприкосновения с чем-то бесконечно важным и мистически значимым, но стоит взглянуть еще раз – в другое время, под иным углом, – и флер этот мигом улетучивается. Возможно, виной тому – отсутствие требуемого неуловимого качества у увиденного; оно лишь навело нас на мысль о чем-то другом, что в свое время так и осталось без должного внимания. Сбитый с толку ум, не вполне различая причину своего спорадического восхищения, хватается за объект, спровоцировавший его, и удивляется, не находя в нем того самого качества. Так было, когда я увидел пурпурные облака. Они хранили величие и таинственность старых монастырских башен в сумерках, но также походили и на своды морского царства из старой сказки. Внезапно вспомнив об этом потерянном образе, я наполовину ожидал увидеть в грязной пене и среди волн, которые теперь напоминали отлитые из черного стекла языки, жуткую фигуру посланца в позеленевшей от древности митре – поднятую из глубин, не знавших настоящего неба.

Ничего подобного, разумеется, не попалось мне на глаза, но, как только стылый ветер изменил направление, распоров облачный фронт, точно небесный резец, – в том месте, где сливались темные облака и вода, мне явился серый объект, похожий на покачивающееся на волнах бревно. До него было довольно далеко; вскоре он исчез, и я решил, что никакое это не бревно, а морская свинья[23], ненадолго поднявшаяся на поверхность.

Вскоре я понял, что слишком долго размышлял о надвигающейся буре и связывал свои ранние фантазии с ее величием, ибо начал накрапывать ледяной дождь, придавая более равномерный мрак сцене, и без того слишком темной для этого часа. Спеша по серому песку прочь, я спиной почувствовал первые холодные капли – и уже через несколько минут вымок до нитки. Сначала я бежал, разбивая сходящую с неба по причудливой завитой траектории морось, но поняв, что все равно промокну по дороге, замедлил шаг, как если бы в свое удовольствие гулял под ясным небом. Особых причин спешить не было, хотя обстоятельства, в которые я попал, не внушали радости. Тяжелая мокрая одежда холодила тело, и в условиях надвигающейся темноты и крепчающего ветра со стороны океана я не мог сдержать дрожи. Но помимо дискомфорта от проливного дождя я испытывал странный душевный подъем, борясь со стихией – дождь перешел в настоящий ливень, и теперь даже обувь насквозь отсырела – и почти восхищаясь мрачным довлеющим небом, чьи темные крылья простерлись над океаном, всем Элстонтауном и Элстон-Бич. Мой припавший к берегу дом неожиданно скоро вынырнул из-за завесы косого дождя; сорняки, что росли на приютившем его песчаном холме, беспорядочно спутались под напором неистового ветра – не ровен час, их повырывает с корнем и зашвырнет высоко в воздух.

Взбежав по ненадежным ступеням крыльца, я в следующую секунду очутился в своей сухой и уютной комнате. Неосознанно удивленный обретенной свободой от ноющего ветра, я на мгновение замер, чувствуя, как по мне бегут непрошеные ручейки.

За окнами океан был наполовину скрыт пеленой дождя и надвигающейся ночи. Меня со всех сторон окружали неестественно сгустившиеся сумерки, просочившиеся в какой-то неопределенный час под покровом бури. Как долго я пробыл на мокром сером песке или каково было реальное время, я не мог сказать. Переодевшись в сухое, я отыскал часы – их я забыл надеть перед выходом, так что им посчастливилось не промокнуть. Когда глаза обвыклись с мраком, я сумел разобрать деления на циферблате – без четверти семь.

Во время прогулки я не встретил ни души, да и странно было бы увидеть здесь кого-то в ночь бури – тем большим было мое удивление, когда, глянув в окно, я увидел в сырой вечерней мгле несколько силуэтов, которые, несомненно, принадлежали людям. Я насчитал четыре беспорядочно мечущиеся фигуры: три находились на немалом расстоянии от дома, четвертая – несколько ближе. Впрочем, присмотревшись как следует, я решил, что с таким же успехом эта четвертая могла быть подбрасываемым прибоем бревном – шторм к тому времени разыгрался не на шутку. Пораженный, я задался вопросом, с какой целью эти сумасброды остались снаружи в такую погоду, а потом понял, что их, как и меня, застиг врасплох ливень. В следующий миг, из определенного цивилизованного гостеприимства, преодолевшего мою любовь к одиночеству, я шагнул за дверь, на маленькое крыльцо – тут же дождь ликующие обрушился на меня, вновь промочив, – и стал призывно размахивать руками. Те люди то ли не заметили меня, то ли не поняли мой сигнал – ничем не ответив на призывы, они вдруг застыли, будто ожидая от меня каких-то дальнейших действий, да так и стояли, совершенно позабыв о неистовстве стихии. Чем дольше я смотрел на них, тем на сердце становилось неспокойнее – в их неожиданной обездвиженности мне почудилось нечто зловещее, не свойственное просто людям, застигнутым врасплох. Я закрыл дверь с приливом раздражения, которое слишком тщетно пыталось скрыть более глубокое чувство страха. Мгновение спустя, когда я подошел к окну, снаружи не было ничего, кроме мрака. Вполне возможно, никого там и не было никогда – и за фигуры людей я принял завихрения мутного воздуха. Может быть, так оно и было. А может, нет.

Аура отчужденности этого места с наступлением ночи возросла, хотя я знал, что где-то на севере, на побережье по ту сторону дождя и мрака, стоит добрая сотня домов – их окна, горящие глянцевито-желтым, всегда напоминали мне болотные огоньки в глухих чащобах. Поскольку сейчас я не видел их – и понимал, что не смогу достичь их в эту кошмарную погоду, не имея ни автомобиля, ни желания плутать в населенной призраками черноте, – одиночество вдруг сдавило еще сильнее. Надсадно ревущая стихия взяла меня в заложники.

Борясь с преобладающим мраком с помощью керосиновой лампы – ибо тьма вползала в мои окна и засела, смутно глядя на меня из углов, как терпеливый хищник, – я приготовил скупой ужин. Час казался невероятно поздним, хотя еще не пробило и девяти, когда я лег в постель и погрузился в тревожный неглубокий сон, то и дело ожидая стука в дверь. Ветер изливал на мир свою злобу еще несколько часов, не унимался и ливень, осаждая стены дома. В краткий период затишья океан донес до моих ушей звук бездумного ропщущего монолога – он-то и убаюкал меня окончательно.

Утром взошло тусклое, обессилевшее солнце – таким его, верно, люди будут видеть всегда в час старости Земли, если сумеют до оного часа дожить, не изведя друг друга. По северной стене моего дома стекал медовый свет, яркий по краям и разбавленный в центре. Через некоторое время проливному дождю, который, должно быть, шел всю предыдущую ночь, удалось смыть те остатки пурпурных облаков, напомнивших мне о старой сказке из детства. Обманутый схожестью заката и восхода, день новый слился с днем минувшим, как если бы шторм поглотил долгую черноту ночи, превратив два дня в одни неделимые сутки. Набравшись храбрости, солнце приложило всю свою силу, чтобы рассеять старый туман, который теперь походил на разводы грязи на оконном стекле, и изгнало его из своего царства. По мере того как вызревала дневная синь, темные клочья опадали, и одиночество, одолевавшее меня, тоже укрылось в некий схрон, откуда не провалилось глубже, а так и осталось ждать.

Вознесшись выше, дневное светило вновь обрело свой древний лоск. При виде ярких солнечных лучей, ласкающих океан, я окончательно успокоился – хотя такие эфемерные свидетельства милости природы бывают не менее обманчивы, чем дружелюбные улыбки на лицах наших врагов, – и распахнул дверь наружу. Моим глазам предстал пляж, гладкий, как стекло – и ни единого следа кругом, будто ничья нога не ступала по этим пескам весь последний век. Все страхи и подозрения мигом улетучились из моей души – точно так грязь, собравшаяся на пенном стыке воды и суши, за одну минуту смывает высокий прилив. Жар полудня высушил водоросли, распространив кругом пряный запах; вездесущий бриз вызвал у меня легкое приятное головокружение. Сговорившись с прочими силами природы, солнце обрушило на меня поток света, по силе не уступавший вчерашнему ливню, – будто желая скрыть от меня потустороннюю изнанку этого края, напоминающую о себе бродящими в ночи призраками и воспоминаниями о морских царях, их жертвах и их же посланцах. Лучи устремлялись мне прямо в глаза; ярчайшее светило, подобно огромной, полной белого огня чаше, озаряло мириады путей, уходящих в неведомые мне чудесно-безмятежные просторы. Сама атмосфера того утра будто намекала на близость богов, устроивших свой праздник где-то неподалеку; богов, способных испытывать чувства блаженства и радости в миллион раз острее в сравнении с людьми. Подобная благодать могла быть ниспослана и мне – всего-то и требовалось, что безоговорочно препоручить себя лучезарной власти солнца и союзных ему стихий. Могущественное, несущее жизнь светило, божество с нагой небесной плотью, заставляет все живое преклоняться пред своим золотым ликом – и все же когда-то и оно угаснет, и тогда Земля станет просто черной точкой посреди космоса. Тем утром, в котором я познал огонь жизни, чей краткий миг наслаждения защищен от прожорливых лет, меня манили странные вещи, чьи имена неуловимы – и никогда не смогут быть написаны.

По дороге в Элстонтаун, задаваясь вопросом, как же он выглядит после долгожданной промывки проливным дождем, я увидел за водяными парами, висящими в солнечных лучах гроздьями желтого винограда, маленький объект, похожий на руку. Он находился примерно в двадцати футах впереди меня и был окружен пеной. Смятение и отвращение зародились в моем напуганном сознании, когда я увидел, что это и в самом деле была гниющая плоть. Находка мгновенно подорвала мой хороший настрой, вызвав страшное подозрение, что это взаправду человеческая рука – определенно, ни рыба, ни какая-либо ее часть не могли так выглядеть. Ногой я повернул предмет, не желая до него дотрагиваться, и он оставил следы на коже ботинок, будто и их заставив гнить; поддавшись порыву, я пинком отшвырнул его в надвигающуюся волну, и та с живостью скрыла страшное подношение с глаз. Возможно, стоило сообщить о находке, но та выглядела слишком странно, и ее природа показалась мне не вполне естественной – может, лишь из-за того, что какие-то голодные обитатели океана обглодали злосчастный фрагмент. Конечно, на ум приходили бесчисленные утопленники – но и многие другие домыслы, слишком фантастичные, чтобы давать им волю. Кому бы ни принадлежали выброшенные бурей останки – рыбе ли, зверю, похожему на человека, – я ни разу не упоминал о том, что нашел их. Во всяком случае – до сего момента.

Идя к городу, я содрогался от мысли, что посреди кажущейся чистоты этого красивого пляжа нашлось нечто подобное… хотя природа с пугающим равнодушием приемлет смерть, и ей не впервой мешать распад с красотой; возможно, первый ей люб больше второй. Ничто в Элстонтауне не говорило о недавних утоплениях или иных несчастных случаях в океане; в колонках местной газеты – единственной прочитанной за время моего пребывания – ни слова не попалось мне на сей счет.

Трудно описать то душевное состояние, в котором меня застали последующие дни. Всегда восприимчивый к болезненным эмоциям, чей темный сплин мог быть вызван чем-то вне моего сознания или поднят из бездн моего собственного духа, я был охвачен таким чувством, что не являлось ни страхом, ни отчаянием. Оно, скорее всего, родилось из моего осознания темной изнанки жизни – частично отразив мою внутреннюю природу, частично суммировав впечатления от того обглоданного гнилого останка, кому-то, вполне возможно, служившего рукой. В те дни меня постоянно посещали видения, в которых фигурировали угрюмые утесы и движущиеся на их фоне темные фигуры из сказки моего детства. Муки разочарования помогли мне ощутить простершуюся черноту океанического мира, при коем дни и ночи человеческого рода были, в сущности, ничем, – мира, где усилиям человеческим нет применения, где даже горе суть пустая трата времени. Часы, что я прежде проводил, поправляя здоровье тела и ублажая дух, ныне были отданы – как будто те дни предыдущей недели были чем-то определенно законченным – праздности того рода, что снисходит на человека, которому более не хочется жить. Безотчетный страх сковывал ум, и неясно было, чего я так боялся. Ненависти взиравших на меня сверху вниз звезд? Огромных черных волн, что стремились поглотить меня и увлечь в свои пучины, преподав урок мести равнодушного и ужасного в своем величии ночного океана?

В таком состоянии – когда все, чем одарил меня океан, вернулось к нему же и где-то в волнах затерялось – меня и застигла осень, самая унылая пора на курортах, лишенная и красоты алеющих листьев, и всех других черт сезона. Необъятный океан, неизменно гиблый и древний, остудил свои воды так, что мне уже не хотелось в них заходить, и потемневшее небо стало походить на траурный креп. В какой-то день на мертвенно-белые волны стал сыпать снег; снегопад непрестанно продолжался под бело-желто-малиновым солнцем и под теми далекими крапинками звезд, бездумно мигавших в ночи. Некогда приветливые воды многозначительно бормотали со мной, одаривали меня странным вниманием – и была ли тьма пейзажа отражением моих собственных мыслей или мрак во мне был вызван тем, что находилось вовне? О, если б я знал. На пляж и на меня упала тень, похожая на тень птицы, что бесшумно скользит над головой, – птицы, чей наблюдательный взор и не заподозришь, покуда тень на земле не повторит силуэт в небе, заставив поднять глаза и понять: что-то в небе над тобой, что-то доселе незримое.

Так настал конец сентября, и в городе-театре на краю океана прекратилось шуршание нарядов марионеток. Последний раз улыбнувшись друг другу нарисованными улыбками, они, позабыв все летние шалости, удалились со сцены – и в Элстонтауне осталось менее сотни человек. Безвкусным оштукатуренным зданиям, выстроившимся вдоль берега, было позволено без помех рушиться на ветру. По мере того как месяц приближался к тому дню, о котором я говорю, во мне разгорался свет серого адского рассвета, знаменующего свершение и конец некоего темного акта тауматургии. Поскольку акта сего я боялся менее, чем продолжения ужасных подозрений о сокрытом на расстоянии вытянутой руки ужасе, во мне крепли определенные надежды на приход того самого дня. И в конце сентября – не скажу точно, 22-го или 23-го числа, – он настал-таки. Мелкие подробности улетучились из памяти, и эпизод теперь никак не упорядочить – остается лишь строить предположения. Будучи в смятении духа, я осознавал время лишь интуитивно – и даже это осознание лежит слишком глубоко, чтобы я мог его внятно описать. В течение всех этих дневных часов я ждал ночи; ждал, похоже, с нетерпением – так что солнечный свет проходил едва заметным отражением в ряби на воде. То были дни, о событиях которых я совсем ничего не помню.

Немало времени прошло после шторма, который распростер тень над побережьем, и после некоторых неосознанных колебаний я решил покинуть Элстон-Бич – это место уже ничем не могло меня порадовать, да и холода нагрянули совсем лютые. Когда мне пришла телеграмма – пролежавшая два дня в местном отделении “Western Union”, прежде чем ее нашли сотрудники, ибо я был чужаком в здешних краях и никто не знал, где меня найти, – я и назначил дату отбытия. В телеграмме той говорилось, что мой фресковый комплекс занял первое место на конкурсе, но известие ничуть не обрадовало – я воспринял его весьма равнодушно. Казалось, победа конкурсной работы не имела никакого отношения ни ко мне, ни к окружавшей меня полуфантастической действительности, и я никак не мог отделаться от чувства, что известие предназначалось кому-то другому, ко мне угодив по ошибке. Тем не менее именно оно побудило меня завершить свои планы и покинуть коттедж на берегу.

Мне оставалось провести здесь лишь еще четыре ночи, когда произошло последнее из тех событий, чье значение для меня кроется скорее в темной зловещей атмосфере, нежели в каком-то явном ужасе. На Элстон-Бич пала ночь, когда я сел с трубкой перед выходящим на пляж окном; ночь была подобна влаге, постепенно заполняющей небо и омывающей плывущую в необычной выси луну. Гладь воды, ограненная поблескивающим в лунном свете песком, полное отсутствие деревьев, людей или иных признаков жизни, пристальный взгляд этой высокой луны – все это делало окружающую меня безбрежность чрезвычайно ясной. Было только несколько звезд, рассыпанных по небосводу, словно подчеркивающих своей малостью величие лунного ока и неустанность надвигающегося прилива. Я оставался внутри дома, отчего-то боясь выйти наружу в эту ночь знаменья зловещего лунного шара, но океан, как я слышал, все бормотал что-то о старых тайнах и таинствах. Принесенное ко мне ветром из ниоткуда дыхание странной трепетной жизни – воплощение всего, что я чувствовал, и всего, что я подозревал, – шевелилось сейчас в пропастях неба или под немыми волнами. В какой миг эта жизнь пробудилась от древней, ужасающей дремы – я не мог сказать; но, как мужчина, застывший близ девушки, погруженной в сон, и знающий, что она вот-вот пробудится, я сел у окна, вороша почти дотлевший табак, и стал наблюдать.

Постепенно в этот извечно недвижимый пейзаж перетек блеск, усиленный мерцанием над головой, и мне все больше и больше казалось, что я испытываю какое-то принуждение наблюдать за тем, что может последовать. Тени уходили с пляжа, и я чувствовал, что они уносят с собой все, что могло бы послужить убежищем для моих мыслей, когда должно было произойти то самое событие, предсказанное ими. Там, где они задерживались хоть на мгновения, было черно и пусто, и жестокие сверкающие лучи развоплощали эти сгустки холодной тьмы. Великая топография спутника Земли – теперь мертвого, каким бы ни было его прошлое, и холодного, как более древние, чем весь наш род, нечеловеческие гробницы, коими отмечен его ущербный лик, – предстала передо мной с ужасающей яркостью. Я встал и закрыл окно – отчасти из-за душевного побуждения, но в основном, думаю, ухватившись за шанс отвлечься. Теперь, стоя у сомкнутых ставней, я не улавливал ни звука. Минуты все как одна обернулись вечностями – и мне предстояло прождать их все, гадая, что оживит тот наружный пейзаж. Я поставил лампу на ящик в западном углу комнаты, но луна сияла ярче, и ее голубоватые лучи проникали в те места, где свет лампы был слаб. Древний свет хозяйки ночи лежал на берегу так же, как и в древности, и я застыл в мучительном простое, вдвойне обостренном задержкой в завершении мизансцены и неопределенностью того события, что должно было наступить. И по-прежнему не было ничего, что могло напугать меня: контуры очерченных лунным светом теней неестественно корчились, но ничто не могло укрыться от глаз моих. Стояла на диво тихая ночь – я знал это, пусть окно и было закрыто, – и все звезды замерли в непонятной печали, умерив свои переливы в угоду безмолвию и бездвижию. Как будто приговоренный к казни, понимающий, что ничто не вольно избавить его от кончины, я сжался с забытой трубкой в руке. Мир молчал за грязными оконными стеклами, и лишь пара грязных весел, поставленных в одном из углов комнаты еще до моего прибытия, разделяла бдения моего духа. Ровно горела лампа, источая чахлый, трупного оттенка свет. Глядя на нее, я видел, как легионы пузырьков поднимаются и исчезают в ее заполненном керосином корпусе… и вдруг понял, что ночь не была ни теплой, ни холодной, а странно нейтральной, словно все физические силы прекратили свое действие; все нормальные законы бытия казались нарушены. Ни одно мое движение тогда, ни одно слово сейчас не могли раскрыть тяжесть положения или рассказать без утайки об охваченной страхом душе в тюрьме из плоти, не осмеливавшейся нарушить подобное пытке молчание.

И вдруг – неслышный всплеск, пославший по серебряным водам к берегу линию ряби и покоробивший страхом сердце; и вдруг – что-то, восставшее над зеркалом океана, некто быстро скользящий по воде, оставляющий шлейф. Я глядел на существо во все глаза, так и не сумев понять, что вижу: собаку, человека или нечто гораздо более странное. Судя по всему, появившееся из глубины создание не подозревало, что я слежу за ним, или просто не придавало этому значения. То скрываясь на короткий период под водой, то вновь выныривая на поверхность, оно спешно сближалось с берегом. Когда между ними оставалось совсем малое расстояние, я увидел, что на плечах его покоится какая-то ноша, чей вид вселил в меня уверенность, что явившееся из темных океанских вод существо было человеком или по меньшей мере кем-то подобным человеку. Но разве доступна людям та чуждая грация, с какой оно передвигалось в волне?

Застыв в одной позе, с остановившимся взглядом свидетеля вершащейся погибели, ни на что не способного повлиять, я видел, как существо вышло на южный берег – вдали от дома, так что хорошо его рассмотреть я не мог. Когда оно покидало водную стихию, пена у его ног искрилась. Передвигаясь на диво быстро, загадочная фигура растаяла вскоре в тенях среди дюн.

Страх накатил – и отхлынул; поежившись зябко в духоте комнаты, я решил, что сейчас не стану отворять ни одно из окон; не дай бог оно заинтересуется мной, захочет пробраться внутрь! Переводя взгляд с одной рамы на другую, я опасался, что увижу лицо загадочного гостя, притаившегося в дюнах, – встречусь с ним взглядом и не смогу сдержать крик. И так прошли часы – но пляж не встревожила более ни одна движущаяся тень.

Потом и ночи пришел конец, и мало-помалу стало спадать впечатление странности – странности, которая до того нарастала, как кипящая вода в чайнике, а потом отступила и унялась, сошла на пар, так ничего и не выдав. Незначительный промежуток отделял меня от древней, как сам мир, тайны, что витала над самой гранью человеческого познания, – и все же в конце концов тайна ускользнула от меня: я увидел лишь размытый дымкой моего неведения проблеск оной. Не берусь даже гадать, что увидел бы, будь я рядом с существом, вышедшим на берег из океанских вод. Скорее всего, в них ночной пловец и возвратился позже, ускользнув от моих замыленных глаз, – и так ночной океан забрал свое порождение. Более я ничего не узнал.

До сих пор не берусь судить, зачем океан показал мне это чудо. Возможно, никому из нас не дано понять суть таких явлений – они существуют за пределами всяких объяснений. Есть мудрецы, которые не любят океан и пляжи желтого песка; они считают чудаками тех, кому по душе загадки, рожденные в древней бесконечной глубине. Но для меня притяжение и шарм во всех настроениях океана неоспоримы. Иногда он впадает в меланхолию – и тогда зыбкая его поверхность серебрится под светом вощеного ночного светила; иногда бывает грозен – и обрушивает удаль волн на безответные пляжи, и все в нем безжизненно, кроме тех неведомых фигур, что плавно выныривают из сумрачной бездны. Велик и одинок океан, и как все существа вышли из него – так и вернутся обратно. В окутанных пеленой глубинах времени ничто не будет править на тверди, а в вековечных водах все ж будет кипеть жизнь. Прибой накатит на темные берега и оставит на них послед из жемчужной пены, но некому будет подивиться на это, некому будет воспеть холодную луну, сиянием пропитывающую мокрый песок. На краю бездны будет покоиться только застоявшаяся пена, собирающаяся вокруг раковин и костей погибших зверей, обитавших в водах. Безгласные дряблые флегмы будут метаться и кататься по пустым берегам, и когда-нибудь и их пассивная жизнь угаснет – и тогда все погрузится во тьму, ибо наконец даже белая луна на далеких волнах перестанет светить. Ничего не должно остаться ни над, ни под мрачными водами. И до того последнего тысячелетия – и после него тоже – океан будет грохотать и бушевать во мрачной ночи.