I

Прошло совсем немного времени с тех пор, как развеялась дымка таинственности, некогда окутывавшая западноамериканские земли. Такое положение вещей, на мой взгляд, весьма обусловлено тем, что сама по себе американская цивилизация еще слишком юная: современная археология продолжает открывать новые и новые страницы жизни, которая возникала и приходила в упадок среди бескрайних прерий и горных пиков. Расы приходили и уходили, достигали могущества и необъяснимо исчезали на этом континенте задолго до начала истории. Когда испанские конкистадоры сошли на берега Мексики, их встретили сказочные города ацтеков и инков – увы, лишь жалкие тени прежних цивилизаций, канувших в небытие.

Едва ли кто из нас всерьез задумывался о прошлом селения Пуэбло, возраст которого, по самым скромным подсчетам, близок к трем тысячелетиям. Мы как должное принимаем вердикт ученых-археологов, относящих первобытную культуру на территории Мексики к семнадцатому или восемнадцатому тысячелетию до Рождества Христова. До нас доходят слухи и о более древних цивилизациях, о пещерных городах, обитатели которых были современниками давно исчезнувших с лица земли животных; о племенах троглодитов, единственным материальным свидетельством существования коих являются случайные находки костяных остовов и нехитрых орудий. Увы, новизна восприятия тешит человеческое воображение недолго. Давно ясно, что европейцы гораздо лучше американцев улавливают самый дух незапамятной древности и отчетливее воспринимают глубинный ток жизни. Всего пару лет назад мне довелось читать работу одного британского этнографа, так описавшего штат Аризона: «…туманный край, полный легенд и седых преданий… тем более притягательный вследствие своей неизведанности – древний край застывшего времени».

И все же, несмотря на это распространенное мнение, я совершенно уверен, что гораздо глубже любого европейца постигаю ошеломляющую, не выразимую словами древность западных земель. Уверенность во многом проистекает из случая, происшедшего со мной в 1928 году: я с радостью приписал бы его воображению, однако до сих пор не могу предать забвению – столь сильный след он оставил в памяти.

Это произошло в Оклахоме, куда меня привели этнографические исследования; в лесных дебрях этого штата мне и раньше приходилось сталкиваться с весьма странными, трудно поддающимися объяснению явлениями. Прошу вас, не заблуждайтесь: Оклахома до сих пор остается форпостом на границе освоенных и пионерских земель. Здесь обитают древние племена, сохранившие свои предания и обычаи; сердце тревожно замирает, когда над притихшими осенними равнинами разносится беспрерывное эхо тамтамов. Я белый, родился и вырос на восточном побережье, но не стану скрывать, что и по сей день меня повергают в трепет призывы к Отцу Змей, Йигу. Я слишком многое повидал и узнал, чтобы предаваться пустому тщеславию, выдавая себя за «умудренного опытом» ценителя магических преданий.

В Оклахому я приехал, чтобы на месте проследить и сравнить с уже известными одну из многочисленных историй о призраках, бытующую среди тамошних белых поселенцев. Заметное индейское влияние, отличавшее эту историю, побуждало меня предположить, что она имеет и совершенно индейский источник. Признаться, эти передаваемые по вечерам у походного костра повествования о загробных видениях были весьма любопытны. И хотя в изложении белых людей они звучали просто и безыскусно, для посвященного уха была очевидна их связь с отдаленными и туманнейшими областями мифологии аборигенов. Практически все истории были связаны с огромным курганом в западной части штата. Его искусственное происхождение, не вызывавшее сомнений и у скептиков, придавало темный колорит местному фольклору.

Первый получивший наибольшую известность случай произошел в 1892 году, когда окружной шериф Джон Уиллис, преследуя банду конокрадов, отправился к кургану и вернулся оттуда с невероятным рассказом о сражении невидимок, свидетелем которого он стал той ночью. По его словам, воздух сотрясался от лязга доспехов и грохота копыт; шум от падения конских и человеческих тел тонул в яростном боевом кличе всадников. Все происходило при лунном свете, и как сам шериф, так и его конь были сильно испуганы. Звуки сражения не затихали почти час – отчетливые, но слегка приглушенные, словно доносимые издалека ветром. Сами армии оставались невидимыми при этом. Позже Уиллис выяснил, что источником загадочных шумов был курган, равно избегаемый индейцами и белыми колонистами. Многие свидетельствовали, что видели в небе фигуры сражающихся всадников, слышали скрежет стали и крики. Поселенцы были склонны считать призрачных бойцов индейцами, хотя и затруднялись назвать какое-то конкретное племя, смущенные необычным видом доспехов и оружия. Кое-кто даже утверждал, что и кони выглядели не совсем как кони.

В свою очередь и индейцы без особой охоты признавали в призраках своих предков и в беседах называли их не иначе как «Они», «Незапамятные» или «Подземные». Казалось, к их уважению примешивался страх, не допускавший обращения к этой теме всуе. Никому из этнографов не удалось склонить местных рассказчиков к описанию облика странных существ: вполне вероятно, что никто и не разглядывал их толком. У индейцев существовало несколько поговорок, связанных с этими явлениями и звучащих приблизительно так: «Чем древнее муж, тем более могуч его дух», «Годы порождают могущество: тот, кто древнее времен и велик духом, да сольется с собственной тенью».

С чем-то подобным, уверен, в ходе изысканий сталкивается любой этнограф. Среди индейцев предгорий и жителей Пуэбло до сих пор живы предания о золотых городах и исчезнувших цивилизациях; несколько веков назад подобные истории увлекли на поиски легендарной Кивиры[17] конкистадоров Франсиско Васкеса де Коронадо. Мое путешествие в Западную Оклахому преследовало более четкие и прозаические цели: байки об обитавших там призраках были совершенной новинкой в здешней этнографии. В них с нехарактерной детальностью описывался внешний вид потусторонних существ. Волнения прибавлял и тот факт, что все невероятные события происходили в окрестностях Бинджера, что в округе Каддо – то есть в месте, давно известном мне благодаря кошмарному случаю, связанному с гибелью семейной пары колонистов[18], якобы поправших уклад змеиного бога Йига.

С виду легенда была очень проста и даже слегка наивна: в ней говорилось об одиноком кургане, возвышающемся посреди прерии в полумиле на запад от города. Первые исследователи полагали его результатом природных трансформаций, однако более поздние опыты заставляли предположить, что это остатки погребальной насыпи или же пирамида для жертвоприношений, сооруженная какими-то доисторическими племенами. Курган, как уверяли жители городка, попеременно посещался двумя призраками индейцев. Согбенная фигура старика с рассвета до сумерек, невзирая на непогоду, меряла шагами вершину, лишь изредка скрываясь из виду. К ночи его сменяла молодая женщина, приносившая с собой факел, голубоватый огонек которого мерцал до самого утра. При полной луне необычная женская фигура была отчетливо видна, и значительная часть наблюдавших ее склонялась к тому, что призрак не имел головы.

Свидетели расходились во мнениях относительно причины и самой природы посещений. Часть местных жителей искренне верила, что мужчина был вовсе не дух, а живой индеец, который убил и обезглавил женщину ради золотых украшений, после чего закопал ее где-то на вершине холма. Согласно их рассуждениям, он нес свою вахту с утра до вечера из чистого раскаяния, преследуемый тенью жертвы, принимавшей видимые очертания, когда на окрестности спускалась темнота. Однако остальные любители теорий, более склонные к обобщениям, полагали, что обе фигуры – женская и мужская – ныне бесплотны: якобы индеец зарезал жену, а затем свел счеты с собой. Эти объяснения с незначительными вариациями, казалось, существовали с момента первых поселений в округе Уичито в 1889 году и до сих пор поддерживались, как я узнал, продолжающимися посещениями, которые каждый мог наблюдать собственными глазами. Не многие истории о привидениях предлагают столь доступные и убедительные доказательства своей истинности, и мне, признаюсь, было крайне интересно увидеть таинственные окрестности городка вдали от наезженных дорог и неумолимых светочей науки. Итак, поздним летом 1928 года я пассажирским экспрессом ехал в Бинджер, размышляя над загадочными явлениями под монотонный перестук колес, в окружении не менее монотонного ландшафта.

Поезд прибыл в Бинджер поздним вечером, когда уже начинало смеркаться. Глядя вслед его удаляющимся огням, я едва ли не физически ощутил, как рвется последняя нить, связывавшая меня с цивилизацией. Станционная платформа была полна любопытствующих зевак, каждый из которых, казалось, сгорал от нетерпения указать мне нужное направление. Несколько человек, оживленно переговариваясь, проводили меня вдоль главной улицы, разбитая брусчатка которой была красноватой от пыли, и наконец оставили у дверей дома, где мне предстояло расположиться. Все складывалось весьма удачно, ибо мой будущий хозяин, мистер Комптон, оказался человеком образованным и уважаемым среди горожан. К тому же его мать, жившая в этом же доме и известная в округе как Бабушка Комптон, принадлежала к первому поколению поселенцев, осваивавших эти земли, и была самым настоящим кладезем фольклорных преданий и былей.

По случаю встречи семейство Комптонов припомнило за вечерним чаепитием многие из легенд, ходивших среди местных, и тем лишний раз подтвердило необъяснимость и важность феномена, ради которого я прибыл. Призраки на вершине кургана, казалось, воспринимались всеми как нечто само собой разумеющееся. Два поколения родились и выросли по соседству с этими странными фигурами. После несчастных случаев посещать курган избегали; на протяжении всех четырех десятилетий истории городка около этой таинственной насыпи не строили ни дома, ни фермы. Но в разное время отдельные смельчаки дерзали посещать это место.

Некоторые из них возвратились обратно, твердя, что на холме не оказалось никаких привидений, – каким-то непостижимым образом одинокий страж скрылся из виду, прежде чем они достигли склона, предоставив им карабкаться среди редких кустов и без помех осматривать голую вершину.

В один голос все заявляли, что не обнаружили ничего, кроме беспорядочных зарослей кустарника. Куда исчезал индейский страж, трудно было даже представить. Должно быть, предполагали некоторые, он спускался по склону и умудрялся невидимым ускользнуть по равнине, где чахлая растительность навряд ли укрыла бы и суслика. В любом случае, на вершине холма не было никаких признаков потайного хода – заключение, к которому склонялись все исследователи после бесплодных осмотров кустов и трав. Несколько раз наиболее чувствительные из них отмечали постоянное присутствие незнамо кого: воздух словно сгущался в том направлении, куда они собирались двигаться. Однако более определенно передать свои ощущения они не могли.

Излишне напоминать, что все эти изыскания производились при дневном свете. Никакие посулы не могли принудить человека, будь он с белой или с красной кожей, приблизиться к зловещему возвышению с наступлением темноты. Справедливости ради стоит добавить: из индейцев никто и думать не смел, чтобы даже пройтись мимо кургана.

Однако не из этих рассказов, принесенных здоровыми, в полном рассудке людьми, происходили дивные легенды, связанные с курганом. В самом деле, если бы их наблюдения были обычны, вся история не занимала бы столь видное положение в местном фольклоре. Зловещим обстоятельством было то, что не один смельчак возвратился с необъяснимыми ранами на теле, в поврежденном рассудке. Иные не возвращались вовсе.

Первый из загадочных случаев произошел в 1891 году, когда молодой поселенец по имени Хитон отправился к кургану с лопатой и рюкзаком, желая «достать всех призраков из-под земли». От индейцев он слышал о странных явлениях, происходящих на вершине, но только смеялся над сбивчивыми рассказами кладоискателей, вернувшихся ни с чем. Во время одной из вылазок, предпринятой его приятелем, он наблюдал курган в подзорную трубу: стоило кому-то приблизиться, как индейский страж неторопливо скрывался в густых зарослях, словно там был потайной ход. Сам кладоискатель не замечал, как исчез индеец, – но, добравшись до плато, не находил никого.

Хитон отправился в путь с твердым намерением раскрыть тайный лаз и тем разрешить загадку исчезновений. Наблюдавшие за ним видели, как он сноровисто раскидывает землю на вершине; в какой-то момент его абрис стал терять четкость, словно истаивая в воздухе; больше его не видели до самых сумерек, пока на плато не явилась обезглавленная индианка с голубоватым факелом. Примерно пару часов спустя после заката Хитон, пошатываясь, добрел до городка. При нем не было ни рюкзака, ни лопаты, а взгляд блуждал. Прерывая речь глухими стонами, он поведал о бездонных расселинах и чудовищах, притаившихся на их дне; о жутких идолах и невообразимых пытках, которым его подвергли… рассказы были столь фантастичны, что трудно было припомнить все, о чем он говорил.

– Древние! Древние! Древние! – стенал он не переставая. – Великие Древние, гораздо древнее Земли, пришли сюда из других мест… они читают мысли и заставляют понимать их речь… не призраки, но и не люди. Переступая черту, растворяются и снова принимают форму… Такие могучие… кто и что мы для них? Отродье Ктулху… там сплошное золото, гигантские ящеры, мертвые рабы… безумие видеть их! Йа! Йа! Шаб-Ниггурат! Тот белый мертвец… О боже, что они учинили над ним!..

Хитон оставался этаким деревенским дурачком почти восемь лет, до самой смерти. Со времени его возвращения еще два посещения кургана завершились полным безумием, и восемь человек бесследно исчезло. Сразу после Хитона трое мужчин взошли на вершину холма, вооруженные, помимо лопат и кирок, тяжелыми пятизарядными кольтами. Жители городка видели, как призрак индейца заколыхался и растаял по мере приближения малого отряда. Смельчаки вскарабкались по склону и начали прочесывать кустарник. Все трое пропали из виду в одно мгновение, и больше их не видели. Один из наблюдателей с хорошо настроенным телескопом вроде бы углядел, как некие формы смутно обозначились позади несчастных и увлекли их в глубь кургана; но рассказ остался неподтвержденным. Излишне говорить, что после этого случая много лет никто не приближался к дурному месту.

Лишь когда происшествия 1891 года поросли мхом забвения, начали подумывать о новых экспедициях. Приблизительно в 1910 году молодой ковбой, ничуть не обремененный суеверностью, посетил курган – и ничего не обнаружил.

К 1915 году жуткие предания растворились в канве обычных историй о призраках и потусторонних явлениях – во всяком случае, так было у белых колонистов. В индейской резервации поблизости старейшины племени помнили, что откуда берется. Примерно на этот период приходится вторая волна интереса. Несколько кладоискателей посетили курган и успешно вернулись. В Бинджер прибыли двое археологов-любителей, финансировавших свое путешествие за счет одного восточноамериканского колледжа, славно экипированные для раскопок – хотя их основным объектом интереса значились мифы и легенды индейцев. Никто не видел, как они отправились к кургану, однако обратно они уже не вернулись. Спасательная партия, посланная следом под предводительством моего хозяина Клайда Комптона, не обнаружила никаких следов их пребывания на плато.

Следующей попыткой был одиночный поход капитана Лоутона, после долгих лет отсутствия в местных краях решившего посетить открытые при его участии земли. Он превосходно помнил местоположение кургана, равно как и связанные с ним легенды; выход в отставку только способствовал его решимости разгадать древнюю тайну. Длительное знакомство с индейскими мифами не могло не сказаться на его приготовлениях; экипировка старого первопроходца была куда надежнее, чем в вылазках простых горожан.

Во вторник утром, 11 мая 1916 года, он поднялся на холм под неусыпным наблюдением более двух десятков человек, собравшихся на равнине. Его пропажа стала полной неожиданностью: словно гигантские ножницы подрезали его туловище на уровне ветвей кустарника. Никто не мог объяснить, как это произошло; все ясно видели фигуру капитана, пробиравшегося сквозь заросли, и в следующее мгновение его не стало.

Почти неделя минула в безвестности, когда посреди ночи на окраину Бинджера приползло странное существо, чье происхождение до сих пор вызывает толки.

Говорили, что это был капитан Лоутон, однако на вид существо было значительно – лет на сорок, не меньше – моложе старого первопроходца. Его волосы были темны как смоль; лицо, искаженное ужасом, лишилось старческих морщин. Бабушке Комптон его вид сверхъестественным образом напомнил самого капитана, каким он был в далеком 1889 году. Ступни его были аккуратно ампутированы по лодыжки, культи залечены до гладкости почти невозможной – если, конечно, это и впрямь был тот человек, который всего неделю тому назад ходил на собственных ногах. Среди бессвязных бормотаний и стонов существо не переставая повторяло имя «это Джордж Лоутон, это Джордж Лоутон», словно пыталось уверить себя в чем-то. Его бред, как показалось Бабушке Комптон, любопытным образом совпадал с бормотаниями Хитона, спятившего в 1891 году, хотя были и различия.

– Синий свет! Синий свет! – стонало существо. – Всегда там, внизу, до того, как все живое появилось здесь – всегда одни и те же, только слабее, никогда не умирающие… их мысли, мысли, мысли… не только люди, наполовину люди, и еще мертвецы, что работают и ходят… зверье с рогом во лбу, людской породы… дома и города из злата – старые, старые, старые, старше времени… спустились со звезд – Великий Ктулху – Азатот – Ньярлатхотеп – выжидают, выжидают…

Существо скончалось с рассветом.

Незамедлительно стали вести расследование; особенно немилосердно допрашивали индейцев из резервации. Однако происшедшее и для них явилось полной неожиданностью. Преступление осталось нераскрытым. С местным шерифом говорил старый вождь уичита, Серый Орел. Более чем вековой возраст возвышал его над пустыми страхами, и он был единственным, кто смог дать хоть какой-то ответ.

– Нельзя тревожить их сон, белый человек, – сказал он. – Нет добра от этого люда. Они там внизу и здесь внизу, они очень старые. Йиг, большой отец змей, он там. Йиг – это Йиг. Тирава, большой отец людей, он там. Тирава – это Тирава. Не умирать, не стареть. Всегда в одном состоянии, как воздух. Только жить и ждать. Раньше они выходить сюда, чтобы воевать. Строить земляной вигвам. Я от них, ты от них. Потом большая вода приходить. Все менять. Никто не выходит наверх, никого не пускают вниз. Если входить – уже больше не выходить. Старый вождь говорит правду. Белый тревожит их, никто не возвращается обратно. Курганы – плохи. Избегайте их. Серый Орел все сказал.

Если бы Джон Нортон и Ранс Уиллок послушали старого вождя – может статься, и по сей день были бы живы. Оба, на горе свое, были убежденными материалистами, и ничто на земле не могло остановить их. На их взгляд, курган был не чем иным, как тайным логовом краснокожих злодеев. Памятуя прежние посещения, они выступили в путь, горя жаждой мести за изувеченного капитана Лоутона. «Пусть даже придется сровнять курган с землей, мы своего добьемся», – хвастливо заявляли молодые люди. Клайд Комптон наблюдал в бинокль, как они обогнули подножие зловещего холма. Очевидно, они решили самым тщательным образом обследовать территорию предполагаемых поисков. Проходили минуты, но ни один из них не появлялся вновь. С этого момента их больше не видели.

Курган вновь превратился в источник панического ужаса, и только начало мировой войны слегка затмило потусторонние страхи. С 1916-го по 1919 год к запретному месту никто не отваживался приближаться; возможно, так продолжалось бы и дальше, если бы не возвращение с фронтов во Франции молодых бинджерских рекрутов. С 1919-го по 1920 год среди юных ветеранов разразилась настоящая эпидемия экскурсий к таинственному холму; причиной ее послужила благополучная вылазка одного молодца и его презрительные рассказы о том, что он узрел на вершине. К 1920 году – так коротка человеческая память! – курган стал одной из местных достопримечательностей, и мрачные предания потихоньку вытесняла более привычная история о ревнивом индейце, зарубившем свою жену. Тогда-то и произошла трагедия с братьями Клэй. Эти по-деревенски медлительные увальни всерьез вознамерились перекопать вершину холма и отыскать-таки спрятанное сокровище, из-за которого мифологическая индианка в свое время рассталась с жизнью.

Они выступили в путь теплым сентябрьским днем – в час, когда индейские тамтамы начинают рокотать над безжизненными, покрытыми красноватой пылью равнинами. Никто не видел, как братья вышли, и их родители не сразу заметили их отсутствие. По запоздалой тревоге была послана спасательная партия, однако безрезультатно.

Тем не менее один из братьев вернулся. Это был Эд, старший. Копна пшеничных волос и отросшая борода стали совершенно седыми, а на его лбу уродливо выделялся шрам от ожога, похожий на иероглиф. Спустя три месяца после исчезновения братьев Эд под покровом ночи прокрался в дом, закутанный лишь в странно расцвеченное одеяло, которое сразу же швырнул в огонь, едва надел свой старый костюм. Родителям он рассказал, что его и Уокера захватили в плен какие-то индейцы – не из Каддо или Уичито, – которые увели их далеко на запад. Уокер умер под пытками, однако Эду удалось бежать, хотя и неимоверной ценой. Воспоминания для него были настоящим кошмаром, поэтому будет лучше, если прежде он немного отдохнет. Не стоит поднимать тревогу и преследовать индейцев. Они не из тех людей, кто позволит загнать себя в ловушку; ради благополучия Бинджера разумнее оставить их в покое. Да и не совсем обычные то индейцы; позже он постарается объяснить, что имеет в виду, а пока ему необходим отдых. Не нужно поднимать соседей с известием о его возвращении; сейчас он пойдет наверх и ляжет спать. Прежде чем подняться по лестнице в свою комнату, он взял со стола в гостиной тетрадь и карандаш и прихватил автоматический пистолет из ящика отцовского стола.

Три часа спустя прогремел выстрел. Эд Клэй пустил себе в висок пулю из пистолета, который сжимал в левой руке, оставив короткую записку на шатком столике возле кровати. Как обнаружилось впоследствии – по сточенному до основания карандашному грифелю и по забитой бумажным пеплом каминной решетке, – он написал куда больше, однако затем решил радикально урезать свое последнее послание миру – предостережение, начертанное перевернутыми буквами справа налево, в угоду какому-то странному умопомрачению. Эту записку можно было прочесть, лишь поднеся к зеркалу. Смысл слов и сам стиль письма не соответствовали ни прямолинейности, ни деревенскому простодушию, столь свойственным характеру Эда Клэя. Текст гласил:

Если дорога жизнь, не ходите к кургану. Там – уклад древний и враждебный нам, о нем просто так не расскажешь. Это – вечное, это больше, чем Франция, и наши орудия по ним попросту никогда не попадут. Это – когда живешь так долго, что умираешь, лишь устав от жизни. Никому рассказывать нельзя. Мы были захвачены невидимой сетью, а потом угодили к ним; то, что осязалось секунду назад, вдруг стало бесплотным. Следите, чтобы народ держался подальше. Боже, все бы так и делали, если бы увидели бедного Уокера – то, каким он стал в конце.

Вскрытие показало, что все внутренние органы молодого Клэя поменялись местами, как будто кто-то вывернул его наизнанку. Было ли так от рождения, тогда никто не мог сказать, но позднее из армейских записей стало известно, что Эд был вполне нормален, когда призывался на службу в мае 1919 года. Вкралась ли в записи ошибка, или в организме действительно произошли столь разительные изменения – до сих пор остается неясным, как и происхождение похожего на иероглиф рубца на лбу самоубийцы.

Этот случай положил конец исследованиям кургана. В последующие восемь лет никто не приближался к запретному месту; очень немногие отваживались даже рассматривать его через подзорную трубу. Беглый взгляд в сторону унылого возвышения заставлял в испуге вздрагивать наблюдателя, случись ему уловить темный силуэт, меряющий шагами вершину днем, или мерцающий огонек, пляшущий там ночью. По молчаливому соглашению жители избегали обсуждать зловещее соседство. Запрет ходить к холму соблюдался неуклонно, тем более что не было недостатка в территории: всюду, насколько хватало глаз, простиралась девственная равнина. Жизнь городка катилась по наезженной колее; околицу, обращенную к кургану, отличало полное отсутствие дорог и тропинок – как если бы в том направлении находилась топкая трясина или пустошь.

Любопытно заметить, что те остережения, коими приезжих и детей отваживали от посещений кургана, быстро вернулись к излюбленной истории о призраке индейца, убившего жену. Лишь жители резервации и старожилы вроде Бабушки Комптон сохраняли воспоминания о подземных мирах, принесенные теми, кого стражи кургана отпустили назад искалеченными и потерявшими разум от страха.

Было уже за полночь и Бабушка Комптон давно поднялась к себе в спальню, когда Клайд кончил пересказывать мне местные предания.

Казалось, зловещая загадка не оставляла и шанса на материалистическое объяснение. Какая причина могла породить безумие, ощущение чужого присутствия, просто вызвать бегство с кургана? Сказать по правде, жуткие происшествия, о которых мне рассказал хозяин дома, скорее усилили, чем приглушили мое желание докопаться до истины. Трезвый рассудок и решимость, несомненно, помогут мне разгадать тайну. Словно подслушав мои мысли, Комптон обеспокоенно покачал головой, подошел к двери и молча пригласил меня выйти на улицу.

Мы спустились по ступенькам в тихий переулок и в бледном сиянии убывающей августовской луны направились к околице, где за домами виднелось темное одеяло степи. Склоненный в вышине полумесяц не затенял звезд в нижней части неба; под созвездиями Альтаира и Веги я различил таинственное мерцание Млечного Пути, когда взглянул в сторону, куда показывал Комптон. В то же мгновение я увидел искорку, которая не была звездой, – синий огонек у самого горизонта, более зловещий и угрожающий, чем угрюмая пустота небес над головой. В следующее мгновение стало очевидно, что свет исходит с вершины протяженного возвышения на равнине. Я вопросительно посмотрел на Комптона.

– Да, – отозвался он, – это факел призрака на кургане. За всю жизнь не припомню ночи, когда его не было бы видно. Ни одна живая душа во всем Бинджере не отважится пойти на этот свет. Сомневаюсь, что кто-то обвинит вас в трусости, если вы оставите все как есть. Располагайтесь с удобствами в моем доме и занимайтесь другими индейскими легендами. Клянусь небесами, у нас их хватит, чтобы занять вас на целое десятилетие!

II

Однако я был не в том настроении, чтобы принять его совет. Комптоны предоставили мне лучшую комнату, но я до самого утра не сомкнул глаз, ворочаясь и дожидаясь рассвета, когда можно будет хорошенько рассмотреть курганный призрак и опросить индейцев в резервации. Прежде чем приступать к раскопкам, следовало тщательно сопоставить данные, полученные как от белых, так и от краснокожих поселенцев. С первыми проблесками солнца я спустился в гостиную. Клайд Комптон разводил огонь в камине, пока его мать деловито расставляла кастрюли. Увидев меня, он кивнул, а минуту спустя, окончив свое занятие, пригласил меня на небольшую прогулку по городу. Когда мы миновали узкий проулок, я догадался о цели его приглашения и принялся вглядываться в западную часть равнины.

Вдалеке, у самого горизонта, возвышался курган, поражавший взгляд правильностью геометрической формы. Отвесная стена, футов в сорок высотой, протянулась на добрую сотню ярдов с севера на юг. С востока на запад, утверждал Комптон, курган еще шире и очертаниями напоминает удлиненный эллипс. Его слова не нуждались в подтверждении; ведь мой хозяин несколько раз посещал запретное место и благополучно возвращался обратно. Рассматривая рельефно выступающую на фоне ярко-голубого неба вершину, я пытался определить впадины и выпуклости, требуемые для подъема, когда вдруг заметил какое-то движение. С бьющимся сердцем я выхватил из рук Комптона полевой бинокль и торопливо настроил фокус. Окуляры выхватили кусты на противоположном конце плато, переплетение веток… затем странная тень появилась сбоку.

Фигура, бесспорно, принадлежала человеческому существу, и я сразу же догадался, что передо мной «дневной» призрак. Неудивительно, что все наблюдавшие принимали его за индейца: темные волосы, сзади заплетенные в косу, причудливо оттеняли орлиный нос и скулы на бронзовом от загара, покрытом шрамами лице. Лишь опытный этнограф мог бы определить, что это не загадочный отпрыск затерянного индейского племени, а некто иной расы и культуры. Современные индейцы принадлежат к брахицефальному типу, и до сих пор на всем североамериканском континенте не обнаружено останков долихоцефальных, или удлиненных, черепов, за исключением, быть может, местности возле селения Пуэбло, где возраст культурного слоя превосходит два с половиной тысячелетия. Однако у стража кургана голова имела столь явную овальную форму, что не заметить этого я не мог даже с такого значительного расстояния. И покрой одежды, и узоры на ней отличались от всего того, что было в ходу у юго-западных индейцев. На груди и плечах блестели металлические пряжки или пластины; сбоку висел короткий меч в кожаных ножнах – все предметы были поразительно чужеродной формы.

Несколько минут я наблюдал в бинокль, как он расхаживает взад и вперед по вершине, стараясь запомнить его походку и необычную посадку головы. У меня сложилось впечатление, что этот человек, кем бы он ни был, не являлся потомком дикарей. Его наружность представляла собой продукт цивилизации, хотя какой именно – я мог только догадываться. Наконец он скрылся за дальним краем плато, словно спустившись по противоположному склону. Я опустил бинокль со смешанными чувствами.

В ответ на вопросительный взгляд Комптона я только пожал плечами.

– Разглядели-таки? – Он натянуто улыбнулся. – Сколько себя помню, этот молодец каждый божий день околачивается на вершине.

Полдень застал меня в индейской резервации за беседой с Серым Орлом, который, по чудесному совпадению, все еще был жив, хотя его возраст, по самым скромным расчетам, приближался к полутора столетиям. Суровый вождь обладал всеми чертами, присущими его сану, – бесстрашный, величественный. В свое время ему приходилось вести переговоры с беглыми преступниками, равно как и с бродячими торговцами, затянутыми в оленью кожу и отлично вооруженными; он имел дело с французскими офицерами, одетыми в защитного цвета бриджи, и с солдатами конфедерации в строгих треуголках. Я был польщен, поняв, что, несмотря на мою столь отличную наружность, он все же проникся ко мне симпатией. Его расположение, впрочем, немедленно превратилось в помеху, как только он узнал о цели моего визита; он всячески убеждал меня отказаться от раскопок холма.

– Не нужно тревожить курган. Недоброе дело. Кто копал, никто не вернулся. Не нужно копать, ничего не будет. Мои предки, мои сыновья видят дозор. Женщина без головы ходит там по ночам. Их воины вышли из заката солнца и большой реки; они пришли раньше, чем бледнолицые; раньше, чем родился Серый Орел. Гораздо раньше. Никто не приближается к холмам и пещерам в каньонах. Когда-то Древние не скрывались, селились рядом, строили города. Они принесли с собой много золота. Потом пришла Большая Вода. Все изменилось. Они спрятались под землей, замуровали выходы. Они не умерли, не состарились, как Серый Орел, лицо которого избороздили каньоны, а голову побелило снегом. Они все такие же – словно воздух. Видеть их – плохо. Иногда по ночам их духи выходят на поверхность верхом на рогатых животных и сражаются там, где когда-то были сражения. Не подходи к ним, их вид не приносит удачи. Не нужно тревожить их.

Это было все, чего я добился от вождя. Остальные жители резервации просто молчали, не отвечая на мои расспросы. Но если меня волновало будущее путешествие к кургану, то Серый Орел, казалось, приходил в трепет при мысли, что я вторгнусь в запретное место. После церемониального прощания, когда я собирался покинуть резервацию, он задержал меня и снова пытался убедить отказаться от раскопок. Увидев, что это невозможно, он извлек из кожаной сумки, которую носил на поясе, какой-то предмет и протянул мне. Это оказался затертый, но не утративший рельефа металлический диск примерно двух дюймов в диаметре, с непонятными изображениями и отверстиями, подвешенный на сыромятном шнурке.

– Ты не откажешься от того, что задумал, однако Серый Орел желает добра тебе! Этот талисман я получил еще от отца, а он – от деда, и тот говорил, что когда-то им владел сам Тирава, Отец Людей. Отец предупреждал меня: никогда не знайся с Древними, обходи низкие холмы и каньоны с пещерами. Если они застигнут тебя, покажи им талисман. Они знают, потому что сами ковали его много лун назад. Они увидят и не тронут тебя. Но нельзя прочесть их мысли. Они очень свирепые и злые. Встреча с ними не принесет добра.

Произнося свою короткую речь, Серый Орел повесил шнурок мне на шею, и я с любопытством взглянул на металлический диск. Чем больше я смотрел на него, тем больше он изумлял меня своей необычностью. Темный, испещренный линиями металл был тяжел и имел зеркальную поверхность. Если это был сплав, определить его было невозможно. На одной из сторон, как я успел заметить, была изображена свернувшаяся спиралью змея, на обратной – похожее на спрута безобразное чудище. По окружности проступали иероглифы, которых не смог идентифицировать никто из моих друзей-археологов. Позднее с дозволения Серого Орла я показывал диск разным специалистам, но их выводы нисколько не способствовали разрешению загадки. Металл не поддавался лабораторному анализу и классификации; на кафедре химии Висконсинского университета его сочли амальгамой неизвестного элемента со сверхтяжелым атомным весом, тогда как кто-то из геологов предположил, что вещество чисто метеоритного происхождения. Не могу сказать, действительно ли я обязан своим рассудком и жизнью этому талисману, хотя Серый Орел твердо в этом убежден. Он получил свое сокровище обратно, и порой у меня возникает мысль, не в нем ли заключается причина его удивительного долголетия.

По возвращении в город я продолжил собирать мифы, связанные с курганом, но был лишь пуще сбит с толку. Было приятно видеть, как пекутся тут о моей безопасности, однако пришлось отвергнуть все горячие уверения отменить поиски. Я показывал талисман Серого Орла, но никто не видел и даже не слышал ни о чем подобном. Каждый озадаченно качал головой и высказывался в том роде, что это, верно, старинная индейская реликвия, ну или предки старого вождя купили безделицу у какого-нибудь бродячего торговца.

Убедившись, что отговорить меня не выйдет, добрые селяне согласились помочь мне в подборе снаряжения. Большую часть инструментов я привез с собой, так как предполагал, что пригодится мне в первую очередь. Саперная лопатка и мачете для рубки кустарника; электрические фонари для подземных работ и моток веревки; бинокль, рулетка, походная аптечка и даже небольшой микроскоп – словом, со мной было все, что возможно уместить в туго набитом саквояже. Ко всему я присовокупил лишь тяжелый кольт, навязанный мне шерифом, и лопату с киркой, которые могли существенно ускорить мою работу.

Новоприобретенные принадлежности я решил нести сам, связав ремнем и перекинув через плечо, ибо вскоре обнаружил, что охотников сопровождать мою экспедицию не предвидится. Естественно, все будут наблюдать за мной в бинокли и подзорные трубы, но ступить хотя бы ярд в направлении одинокого холма не отважится никто. Выступление я наметил на утро и остаток дня провел за разговорами с горожанами, взиравшими на меня с благоговейным ужасом, словно на древнегреческого героя, идущего навстречу гибельной судьбе.

Когда настало утро, облачное, хотя и не предвещающее неприятностей, все население Бинджера высыпало на улицы, чтобы проводить меня в дорогу по продуваемой ветром пыльной равнине. В бинокль был виден страж, привычно вышагивающий вдоль вершины холма; я решил не упускать его из виду, насколько то было возможно при продвижении. В последнюю минуту смутное чувство тревоги заставило надеть талисман Серого Орла – так, чтобы его разглядел любой призрак или человек, если кому-то он небезразличен. Простившись с Комптоном и его матерью, я быстрой походкой устремился к цели, несмотря на то что левую руку оттягивал увесистый саквояж, а по плечу, подскакивая на ремне, поочередно ударяли то кирка, то лопата. В правой руке я держал бинокль, наводя его на фигуру стража на вершине. Миновав приблизительно треть пути, я смог уже рассмотреть выражение его лица, странно угрюмое и недоброе. Костюм человека и его оружие были, бесспорно, продуктом цивилизации. Призрак неожиданно направился к противоположному концу плато и исчез из поля зрения. Когда десять минут спустя я достиг вершины, то никого уже там не обнаружил.

Нет нужды пересказывать первые часы моего пребывания на кургане: они прошли в бесконечных замерах и поисках, выполненных со всей возможной тщательностью. Очень правильные очертания, поразившие меня при приближении, теперь, казалось, излучали скрытую угрозу. На всем протяжении ровной, бескрайней равнины это было единственное возвышение, так что не приходилось сомневаться в его искусственном происхождении. Крутые склоны выглядели нетронутыми, лишенными следов человеческой деятельности; если это были остатки древней крепости, их, по всей видимости, давно занесло песком и землей. К вершине не вела ни одна тропинка, и мне с трудом удалось поднять наверх свое снаряжение. Открытое плато представляло собой более или менее правильный эллипс примерно триста на пятьдесят футов, сплошь поросший высокой травой и кустарником, которые делали невозможным всякое продвижение. Это открытие повергло меня в оторопь, так как бесспорно доказывало, что старый индеец, каким бы живым он ни казался в бинокль или подзорную трубу, на деле был не чем иным, как плодом массовой галлюцинации.

Я осмотрелся с тревогой и недоумением, бросив взгляд в сторону городка и множества черных точек, в которые превратились высыпавшие на околицу зеваки. Наведя на них бинокль, я внял нетерпению, с каким они наблюдали за мной. Чтобы подбодрить их, я снял с головы шляпу и помахал в воздухе ею, изображая оживление, которого не чувствовал на деле. Выбрав из груды инструментов кирку и лопату, я перенес их поближе к намеченному участку, после чего достал из саквояжа мачете и принялся расчищать кустарник. Это была изнурительная работа, вдобавок меня периодически продували холодные сквозняки, словно кто-то нарочно направлял их на вершину. Иногда мне начинало казаться, будто какая-то едва осязаемая сила пытается оттолкнуть меня: воздух заметно густел передо мной, и чьи-то невидимые руки перехватывали мои запястья. Расход сил значительно превосходил результаты работы, хотя мне и удалось расчистить площадку.

К полудню я вполне удостоверился, что ближе к северной оконечности кургана плато имеет вогнутое, чашеобразное углубление. Само по себе это обстоятельство еще ничего не значило, однако для начала раскопок низина была наиболее подходящим местом. Примерно тогда же я заметил еще одну особенность: талисман Серого Орла странно подпрыгивал и тяжелел, стоило мне отойти футов на семнадцать к юго-востоку от центра чаши. Волнение прекращалось, когда я наклонялся к земле, и он повисал, словно притягиваемый вниз мощным магнитом. Это странное обстоятельство поразило меня настолько, что я незамедлительно решил приступить к начальному этапу раскопок.

Срезав саперной лопаткой верхний слой дерна, я отметил сравнительную тонкость местного красноватого слоя. Цвет почвы объяснялся присутствием песчаника, из которого слагалась равнина, однако на кургане я обнаружил лишь полосу черного глинозема – менее чем в фут толщиной. Подобные породы встречаются на дне каньонов к югу и западу от Бинджера и могли быть занесены сюда в доисторическую эпоху, когда курган воздвигли. Стоя на коленях и продолжая копать, я чувствовал, как сыромятный шнурок у меня на шее натягивается все сильнее и сильнее. Дела обстояли странно, если не сказать больше, потому что еще в городе, рассматривая загадочный диск, я убедился, что металл, из которого он сделан, лишен магнитных свойств. Удар о твердую поверхность высек искру из-под штыка лопаты; думая, что это обломок скалы, я принялся разгребать вскопанную землю. Вместо камней я с лихорадочным возбуждением извлек наружу облепленный комьями глины массивный цилиндр примерно в фут длиной и дюйма четыре в диаметре, к которому мой талисман притянулся, словно приклеенный. Под слоем грязи оказался узор из фигур и значков, похожих на иероглифы той же формы, что и на талисмане и пластинах из желтого металла на одежде призрака.

Присев на корточки, я тщательно обтер бока цилиндра о грубый вельвет моих брюк и с любопытством осмотрел узоры. Вдавленные линии оставались забиты землей, однако в рельефных выпуклостях безошибочно угадывался тот же зеркальный металл, из которого был сделан магический диск, висевший у меня на груди. Зловещий орнамент по-змеиному оплетал изображения неведомых чудовищ, выполненные с необычайным искусством. Я долго не мог определить, где верх, а где низ у цилиндра, бесцельно поворачивая его в руках, пока не заметил узкую щель у края. Раздумья над способом закупоривания оказались недолгими: я с удивлением обнаружил, что меньший конец попросту отвинчивается.

С трудом крышка подалась, высвобождая из недр цилиндра странную смесь запахов. Единственным содержимым был увесистый свиток из пожелтевших, похожих на пергамент листков, исписанных зеленоватыми буквами. Какое-то мгновение я с трепетным восторгом представлял, что держу в руках карту и ключ к неизвестным мирам под землей. Однако, отогнув край свитка, я с разочарованием обнаружил, что это рукопись, написанная на испанском, пусть и на очень архаичном. В золотистых лучах солнца я разглядывал заглавие и первую страницу, пытаясь разобрать вычурный, c непривычными знаками препинания слог древнего летописца. К какому веку может принадлежать моя находка? Новое открытие Конкисты? Первые же строки привели меня в чрезвычайное возбуждение, ибо вместо того, чтобы отвлечь меня от основных поисков, рукопись лишь подтверждала мои догадки.

Пожелтевший свиток начинался исчерпывающим заглавием, выведенным зелеными готическими буквами, и призывал каждого к вере в правдивость невероятных откровений, о которых собирался поведать загадочный автор.

Relación de Pánfilo de Zamacona y Núñez, hidalgo de Luarca en Asturias, tocante al mundo soterráneo de Xinaián, A.D. MDXLV

En el nombre de la santisima Trinidad, Padre, Hijо, у Espiritu-Santo, tres personas distintas у un solo Dios verdadero, у de la santisima Virgen nuestra Señora, YO, PANFILO DE ZAMACONA, HIJO DE PEDRO GUZMAN Y ZAMACONA, HIDALGO, Y DE LA DOÑA YNES ALVARADO Y NUÑEZ, DE LUARCA EN ASTURIAS, juro para que todo que deco esta verdadero como sacramento…

Я ошеломленно потер лоб рукой, пытаясь уловить смысл прочитанного. «Откровение Панфила де Замаконы-и-Нуньес, дворянина из Луарки в Астурии, посвященное описанию Подземного мира Ксинйана, 1545 год от Рождества Христова».

Этого на первый взгляд хватало с лихвой. Подземный мир – ровно та же идея, что присутствовала во всех индейских преданиях и в рассказах белых, вернувшихся с холма. И дата: 1545 год. Что она могла значить? В 1540 году Коронадо со своим отрядом углубился в джунгли к северу от Мехико, но разве он не вернулся обратно в 1542 году? Пробежав глазами развернутую часть свитка, я почти тотчас же наткнулся на имя Франциско Васкеса де Коронадо. Автор рукописи, очевидно, был из его людей, но что привело его сюда через три года после завершения экспедиции? Объяснение могло находиться в тексте, однако развернутая часть содержала лишь известный по историческим хроникам отчет о северном походе Коронадо.

Вечерние сумерки напомнили мне о необходимости возвращаться; в возбужденном состоянии, в каком находился тогда, я едва не забыл об ужасах приближающейся ночи. О них не забыли, однако, наблюдатели, собравшиеся на равнине: до моего слуха донеслись отдаленные крики. Ответив им взмахом руки, я спрятал манускрипт обратно в цилиндр – от которого упорно не желал отделяться талисман, пока я с силой не отдернул его – и, запаковав часть снаряжения, приготовился к спуску. Бросив кирку и лопату для завтрашних раскопок, я собрал саквояж, спустился по склону холма и уже через четверть часа снова был в городе, объясняя и показывая странные находки. Сумерки сгустились, и когда я обернулся глянуть на благополучно оставленный курган, то с невольной дрожью заметил, как на вершине разгорается голубоватое мерцание факела ночного призрака индианки.

Хотя мне не терпелось приступить к расшифровке записок испанца, я понимал, что будет лучше заняться этим в тихой и спокойной обстановке, вероятнее всего – поздним вечером. Пообещав горожанам дать подробный отчет о находке утром и вдоволь позволив им насмотреться на загадочный цилиндр, я вместе с Клайдом Комптоном удалился в дом и, как только представилась возможность, поднялся к себе в комнату. Хозяин и его мать тоже желали услышать рассказ, но я убедил их подождать, пока не проработаю текст и не доберусь до сути.

Раскрыв при свете единственной лампы саквояж, я извлек цилиндр, отметив влечение металла к поверхности талисмана. Изображения зловеще мерцали на зеркальных боках; тут я невольно поежился, изучая уродливые фигурки орнамента. Жаль, что не сфотографировал их… хотя, возможно, это и к лучшему. Чему я действительно рад, так это тому, что не мог тогда распознать сплюснутую голову похожей на осьминога твари, встречавшейся в большинстве узоров и названной в манускрипте «Кту-Лу». Позднее я связал ее и подземные легенды индейцев с недавно открытым фольклором о чудовищном Ктулху – единственном свидетельстве незапамятного ужаса, просочившегося со стареющих звезд на молодую Землю. Если бы в тот момент я догадывался о такой связи – уверен, никакая сила на свете не заставила бы меня остаться наедине с жуткой находкой. Побочный мотив орнамента, некий гибрид между человеком и змеей, я легко определил как прототип Йига, Кетцалькоатля и Кукулькана. Прежде чем открыть цилиндр, я проверил его магнитные свойства на других металлических предметах – притяжение к ним отсутствовало. Странный магнетизм этой крупицы неведомого мира проявлялся только в присутствии ей подобной.

Наконец я извлек манускрипт и приступил к переводу – занося на бумагу лишь общий смысл фраз и сожалея об отсутствии под рукой испанского словаря, когда попадалось туманное выражение или слово. Странно было осознавать, что хроника четырехвековой давности – тех времен, когда мои предки, подданные Генриха VIII, и не думали переселяться в Новый Свет из Сомерсета и Девона, – может помочь в моих нынешних поисках ответа на столько времени дремавшую тайну. Ощущение близости к прошлому было тем глубже, что в сердце у меня горела неуемная жажда приключений – та же, что побудила испанца-конкистадора ступить за завесу, разделяющую Бытие и Время. В сравнении с этим шагом четыре столетия представлялись океанской песчинкой. Зловещий орнамент цилиндра отверз предо мной ту пропасть, что зияет между всеми живущими на Земле и первородными тайнами, сокрытыми в звездах. На краю этой пропасти Панфил де Замакона и я стояли рядом – как Аристотель и древний правитель Хеопс.

III

О юности в Луарке, маленьком порту на побережье Бискайского залива, Замакона рассказывает немногое. Он был младшим и довольно своенравным сыном в семействе, и в Новую Испанию отплыл в 1532 году, едва ему минуло двадцать. Впечатлительный юноша жадно вслушивался в разнообразные толки о затерянных среди джунглей золотых городах и неизвестных странах, простирающихся к северу. Его фантазию особенно взбудоражила история францисканского монаха Маркоса де Ницы, вернувшегося в 1539 году из долгого путешествия с потрясающим отчетом о сказочной Сиболе, о ее обнесенных неприступными стенами городах и сокровищах. Узнав о подготавливаемой Коронадо экспедиции на поиски этих чудес – и еще бóльших, лежащих, как шептались в корчмах, к северу от земель диких бизонов, – юный Замакона успевает попасть в число трехсот солдат и в 1540 году выступает в поход на север.

Истории ведом итог сей экспедиции: Сибола оказалась жалкой индейской деревней, и де Ница, потерявший доверие, был отослан обратно в Мехико. Однако Коронадо дошел до Большого Каньона, где в местечке Цинти на равнине Песос услышал от одного индейца, который в хрониках назван Эль Турко, рассказ о богатых и загадочных землях Кивиры, лежащих дальше к северо-востоку, – там в изобилии золота, серебра и диких бизонов и протекают реки в две лиги шириной. Замакона коротко описывает зимовку в Тигуа на равнине Песос и продолжение похода в апреле, когда сбежали местные проводники и отряд едва не погиб в стране степных собак, соленых озер и кровожадных аборигенов.

Когда Коронадо отправил в обратный путь основные силы и предпринял последний сорокадвухдневный марш с горсткой верных солдат, Замакона остался в числе избранных. Он описывает плодородные долины и отвесные ущелья, встреченные на пути, а также дневной рацион людей, состоявший исключительно из свежего бизоньего мяса. Далее следует упоминание о цели экспедиции – о долгожданных, но так и не открытых землях Кивиры с ее золотыми дворцами и полноводными реками, с сочными плодами, растущими на благодатных почвах, и с местным населением, выращивающим маис и плавящим медь из руды. Казнь Эль Турко, проводника, предавшего экспедицию, упоминается вскользь, и почти страницу занимает описание огромного креста, воздвигнутого на берегу Великой реки осенью 1541 года. На кресте была выжжена надпись: «Тут побывали солдаты славного генерала Франциско Васкеса де Коронадо».

Из этого можно заключить, что Кивира лежала примерно близ 40-й параллели. Совсем недавно я прочел работу нью-йоркского археолога, доктора Ходжа, отождествляющего русло Великой реки с Арканзас-ривер, протекающей через округи Бартон и Рис в штате Канзас. До прихода кровожадных сиу то была родина индейцев племени уичита; по берегам до сих пор находят остатки их землянок. Коронадо добросовестно исследовал окрестности, ведомый то в одном, то в другом направлении постоянными слухами о кладах и брошенных городах, о которых боязливо шептались индейцы. Северные племена, казалось, менее охотно передавали истории о неизведанных землях, чем их мексиканские собратья; при этом их поведение будило подозрение, что они действительно способны помочь поискам, однако не отваживаются на это. Их уклончивые намеки приводили в ярость командира испанцев, и после нескольких безуспешных попыток он стал жестоко карать тех, кто нес ему неугодные новости. Замакона, более терпеливый, чем Коронадо, находил удовольствие в местных преданиях и даже выучил индейский язык, что давало ему возможность подолгу толковать с молодым воином по имени Рьяный Бизон, чье любопытство превозмогало ужас, довлеющий над соплеменниками.

Рьяный Бизон поведал Замаконе о странных каменных арках и почти засыпанных пещерах на дне глубоких ущелий, пройденных на своем пути конкистадорами. Эти пещеры, говорил он, сплошь заросли травой; ими не пользовались уже тысячелетия. Тот, кто дерзал проникнуть в них, не возвращался обратно, и лишь несколько раз храбрецы приходили назад – странно изуродованные или потерявшие рассудок. Таково было предание, хотя старейшины племени не припомнили бы воина, который прошел бы вглубь более нескольких сотен ярдов. Рьяный Бизон, очевидно, и здесь продвинулся дальше других, но того, что он увидел внизу, оказалось достаточно, чтобы унять его любопытство и жажду отыскать спрятанные сокровища.

В глубине провала, куда он спустился, находился длинный коридор, извивавшийся на своем протяжении, словно змея; то поднимавшийся, то уходивший отвесно вниз. Стены его покрывали изображения неведомых чудовищ. Наконец после не поддающихся подсчету миль поворотов и спусков впереди замерцало зловещее голубоватое сияние: коридор обрывался в потустороннюю бездну. Большего индеец не мог сказать, ибо нечто увиденное в недрах заставило его спасаться бегством. Однако золотые города должны находиться где-то там, добавлял он, и может быть, бледнолицый, вооруженный огненным громом, сумеет добраться до них. Рьяный Бизон не разговаривал об этом с великим вождем Коронадо, потому что тот больше не хочет слушать индейцев. Да, он покажет Замаконе дорогу, если бледнолицый возьмет его проводником. Но он ни шагу не ступит в тот коридор вместе с бледнолицым, потому что там проклятое место.

Провал находился примерно в пяти днях пути к югу, среди больших курганов. Эти курганы были каким-то образом связаны с потусторонним миром внизу: возможно, то были замурованные выходы, ибо раньше Древние селились колониями наверху и торговали с людьми повсюду, даже в землях, которые потом поглотила вода. Примерно тогда же, когда океан обрушился на сушу, Древние удалились вглубь и прервали всякие контакты с людьми на поверхности. Спасшиеся с затопленных земель поведали, что боги звезд собираются начать войну с людьми. Именно поэтому подземные жители сторонятся людей, и страшные пытки ожидают любого, кто проникнет в их жилище. Многие выходы когда-то охраняли стражники, но минули эпохи, и надобность в них отпала. Старики без охоты вспоминают ушедших Древних, и, возможно, легенды о них давно бы умерли, если бы не случайные встречи с призраками, которые напоминают об их присутствии. Бесконечная древность этих существ странно видоизменила их, сделав их тела похожими на туман. Многие своими глазами наблюдали призрачные баталии, развертывающиеся порой возле курганов – совсем как в те далекие дни, когда выходы на поверхность не были замурованы.

Сами Древние были наполовину призраками; говорили, что они больше не старятся, хотя и не производят потомства, пребывая в вечном балансе между миром вещественным и ирреальным. Все же изменения в их организме нельзя было назвать полными: им по-прежнему требовался воздух, чтобы дышать. Ради притока свежего воздуха провалы пещер на дне каньонов оставались открытыми, в противоположность прежним выходам на равнинах. Многие пещерные ходы, добавлял Рьяный Бизон, лишь в начале спуска имели естественное происхождение. Старейшины племени рассказывали, что, когда мир был совсем молодым, Древние спустились со звезд и выстроили в земных недрах города из чистого злата, избегая непригодной для жизни поверхности. От них берут начало все земные расы и народы, хотя никто не может даже предположить, с какой звезды или туманности среди звезд прилетели пришельцы. Укрытые в глубине города оставались полны серебра и золота, но людям, если их не оберегала магия Древних, лучше было держаться подальше от этих сокровищ.

Уродливые твари, на которых Древние ездили верхом и которых использовали для других целей, имели слабую примесь людской крови. Индейцы зловещим шепотом передавали, что твари были плотоядны и предпочитали человеческое мясо. Сами Древние давно утратили способность к продолжению рода, но в их городах существовал класс полулюдей-рабов, служивших пищей для человеческого и звериного населения. Кто попадал туда, оставалось тайной, но в услужении у этого класса находился еще более низший – реанимированные трупы. Древние умели приводить мертвые тела в механическое движение, которое могло длиться практически бесконечно и управлялось силой мысли. Рьяный Бизон говорил, что все подземные жители общаются только посредством мысли: после эонов развития и открытий речь считалась грубой и ненужной, за исключением религиозных церемоний и эмоционального выражения. Они поклонялись Йигу, Отцу Всех Змей, и Ктулху, похожей на спрута твари, что переправила их со звезд. Обоим чудовищам приносили человеческие жертвы, однако описывать процесс жертвоприношения Рьяный Бизон наотрез отказался.

Замакона был зачарован рассказом индейца и решил следовать за ним к провалу на дне каньона. В легенды о подземных властителях он не верил, ибо весь опыт экспедиции, пустившейся на поиски индейских мифов, обернулся разочарованием. Однако Замакона сразу почувствовал, что какие-то неизведанные тайны могут скрываться в темном жерле провала. Поначалу он пытался убедить Рьяного Бизона поведать про все Коронадо, обещая защиту от генеральского гнева, но позже счел, что будет лучше, если он выдвинется туда в одиночку. Чем меньше участников предприятия, тем бóльшие богатство и слава выпадут на его долю. В случае успеха он может превзойти самого Коронадо и стать в Новой Испании фигурой более влиятельной, чем даже вице-король дон Антонио де Мендоса.

7 октября 1541 года, ближе к полуночи, Замакона выскользнул из испанского лагеря близ деревушки, чтобы встретиться с Рьяным Бизоном и начать долгое путешествие к югу. Желая по возможности облегчить снаряжение, он не надел обычного тяжелого шлема и панциря. О подробностях путешествия в рукописи почти не сообщается, хотя днем прибытия к Большому Каньону Замакона помечает 13 октября. Спуск по густо заросшему склону не отнял много времени, и, несмотря на то что в полумраке низины ущелья индеец с трудом отыскивал знакомые приметы, дверь была наконец найдена.

Небольшое отверстие в скале окаймляли монолитные блоки песчаника с полустертыми глифами и рисунками; рядом лежали переломленные посредине останки каменных створок. Высота входа равнялась примерно семи футам, ширина не превосходила четырех. В плитах упавших створок на месте источенных ржавчиной петель и запоров виднелись сквозные отверстия.

При виде чернеющего провала Рьяный Бизон торопливо сбросил с плеч свою ношу; казалось, он был испуган. Он снабдил Замакону запасом смолистых факелов и провизией и честно проводил его до цели, однако никак не желал разделить приключение, что лежало впереди. Замакона отдал индейцу груду безделушек, специально захваченных для подобного случая, и взял с него слово вернуться к каньону через месяц, чтобы провести через равнину Песос. Выступ скалы над их головами был избран местом встречи; тот, кто придет первым, должен был разбить лагерь и дожидаться партнера.

В рукописи Замакона выражает завистливое восхищение выдержкой и верностью индейцев; сам испанец так и не выполнил этого соглашения. В последний момент Рьяный Бизон пытался отговорить его от рискованного предприятия, но вскоре понял тщетность своих попыток и сдержанно распрощался. Прежде чем зажечь первый факел и углубиться в зияющее жерло, испанец проводил взглядом гибкую фигуру индейца, спешно и, кажется, с облегчением взбирающегося по склону между деревьями. Последняя нить, связывавшая Замакону с миром, оборвалась, хотя в тот день он еще не догадывался, что больше никогда не увидит – в общепринятом смысле этого слова – другого человеческого существа.

Спускаясь в провал, Замакона не испытывал никаких дурных предчувствий. Коридор, чуть более высокий и широкий, чем входное отверстие, был выложен истертыми плитами; потолки и стены покрывали гротескные рисунки. Судя по описанию Замаконы, они имели отталкивающий вид; большая часть их воспроизводила чудовищные формы Йига и Ктулху. Ничего похожего испанец не встречал ни в одной части света, хотя, добавлял он, древняя архитектура Мексики наиболее близка к виденным орнаментам. Через несколько сот ярдов туннель резко пошел вниз; на пути стали попадаться обломки скалистых пород, опавших со стен. Коридор оказался лишь частично искусственного происхождения. Рисунков стало меньше, часто встречались совершенно необработанные стены.

За гигантским спуском, крутизна коего не раз угрожала падением и увечьем, туннель утратил упорядоченность как очертаний, так и направления. Временами он сужался до щели, сквозь которую едва можно было проползти, или понижался настолько, что приходилось передвигаться ползком или на четвереньках; напротив, в других местах стены раздвигались, образуя подземные залы или цепочку пещер. Было очевидно, что на этом протяжении прохода не касалась рука человека. Лишь одиночный завиток или иероглиф на стене указывал Замаконе, что он на верном пути.

Трое суток Панфил де Замакона спускался извилистым пассажем в мрачные недра подземелья. Однажды, хлопая крыльями, с его дороги убралась какая-то невидимая тварь; в другой раз он краем глаза заметил мелькнувшую в расселине бледную тень, один вид которой поверг его в трепет. Воздух был сносным, хотя попадались участки застоявшихся испарений, а в огромных пещерах среди стволов сталактитов и сталагмитов царила сырость. Последние, когда здесь проходил еще Рьяный Бизон, представляли весомое препятствие; индеец пробил зияющую брешь в их плотных зарослях, так что Замаконе не составило труда воспользоваться проложенной им тропой. Помимо воли было приятно сознавать, что кто-то еще из верхнего мира побывал здесь раньше. К тому же четкое описание туннеля, данное индейцем, значительно снижало степень неожиданности и риска. Двойной запас факелов, коим снабдил исследователя Рьяный Бизон, исключал возможность заблудиться в кромешной тьме. Дважды Замакона останавливался на привал и жег костер, дым от которого уносила естественная вентиляция.

Примерно в конце третьего дня пути Замакона миновал головокружительный спуск и не менее головокружительный подъем, которые Рьяный Бизон описал как последнюю часть туннеля. Уже на подходе угадывались следы искусственных улучшений прохода: несколько раз отвесный спуск облегчался пролетами каменных ступеней. Пламя факела выхватывало все новые виды на стенах, и наконец, когда Замакона преодолевал подъем, к красноватым бликам горящей смолы стало примешиваться постороннее зыбкое свечение. Лестница завершилась широким проходом, выложенным темными базальтовыми плитами. Свет факела стал бесполезен – все заполнило голубоватое сияние, мерцавшее, словно утренняя дымка. Это был странный свет подземного мира – именно такой, каким его описал индеец, – и в следующий миг Замакона вышел из туннеля на блеклый, скалистый склон холма, упиравшийся за его спиной в непроницаемую твердь неба и отвесно сбегавший под ногами на бескрайнюю равнину, укутанную в мглистую синеву.

Авантюра Замаконы увенчалась успехом, и из внезапно утяжелившегося, еще более вычурного слога рукописи я ясно представлял, с какой гордостью он обозревал незнакомый ландшафт – совершенно так же, как в свое время его соотечественник Бальбоа оглядывал бескрайний простор новооткрытого Тихого океана. У выхода из туннеля Рьяный Бизон повернул назад, испугавшись при виде стада рогатых существ, не похожих ни на коней, ни на быков; по его словам, на таких тварях сражались призраки по ночам. Какими мелкими казались Замаконе его страхи! Не оторопь, но гордость за себя переполняла его сердце; испанец стоял на пороге мира, в который еще не ступала нога белого человека.

Почва крутого холма, стеной вздымавшегося за его спиной и наклонно сбегавшего вниз у его ног, была темно-серой, каменистой, без признаков растительности и, по всей видимости, имела базальтовое происхождение. Обширная равнина в нескольких тысячах футов внизу не задерживала взгляд ничем примечательным; непрозрачная голубоватая дымка окутывала ее до самого горизонта. Но больше, чем гигантский холм, или равнина, или сверкающие сполохи над головой, искателя приключений поразило другое – причина, породившая видимость неба в земных недрах. Ответа не было, хотя Замакона слышал о полярных сияниях и даже видел их однажды перед штормом с борта судна. В рукописи он приходит к заключению, что нечто похожее происходило и в атмосфере подземелья, хотя, на современный взгляд, в качестве объяснения здесь гораздо более подходит природное радиоактивное свечение.

Черное жерло туннеля, как и вход в него, было выложено массивными каменными плитами – с той лишь разницей, что тут вместо красноватого песчаника использовался базальт. Сохранились тут несколько статуй, напоминающих потрепанные погодой останки скульптур снаружи. Отсутствие коррозии указывало на сухой, умеренный климат; испанец и в самом деле отмечал по-весеннему приятное однообразие температуры в подземелье. По краям плит оставались отверстия для дверных петель, хотя самих дверей не было нигде видно. Сделав небольшой привал, Замакона разгрузил свою поклажу, выложив запас пищи и факелов, необходимых для возвращения. Под грудой наспех насыпанной пирамидки из скальных обломков он устроил подобие тайника, после чего, пристроив на спине полегчавший куль, начал спуск на равнину, готовый к любым неожиданностям, ждавшим его в этом затерянном мире.

Упругой походкой, перескакивая валуны и расселины, Замакона шагал вниз вдоль крутого, бесконечно тянущегося склона. Расстояние до затянутой дымкой равнины было поистине огромно, ибо за несколько часов пути она ни на дюйм не стала ближе. Холм позади серой стеной возносился в яркое море голубых молний над головою. Тишина была всепоглощающей;

звук собственных шагов, шум от падения камня – всё достигало слуха с пугающей отчетливостью. Примерно в полдень Замакона в первый раз наткнулся на чудовищные следы, которые напомнили ему об уклончивых намеках Рьяного Бизона и о его бесславном бегстве.

Каменная осыпь, покрывавшая слой склона, не позволяла определить направление следов, но в одном месте, где мягкий глинозем занимал значительную площадь, Замакона снова заметил отпечатки. Судя по их плотности, многочисленное стадо топталось в нерешительности, очевидно чем-то сбитое с толку. Точное описание самих следов в рукописи отсутствует; испанец больше занят собственными смутными страхами. Чем был вызван его испуг, станет ясно позднее, пока же он довольствуется лишь намеками, говоря о том, что это были «не копыта, не руки или ноги, даже не лапы – и не столь огромные, чтобы вселить ужас». Что и когда привело сюда животных, оставалось тайной. Вокруг не росло ни травинки, ни кустика, которые помогли бы решить загадку; хотя если животные были плотоядными, то их конечности могли затоптать следы более мелких тварей.

Оглянувшись на вершину холма, Замакона различил извивы дороги, спускавшейся в долину. Теперь от нее остались лишь общие очертания, присыпанные обломками скалистой породы. Раз или два испанец пересекал полотно дороги, сам того не подозревая, – настолько сильно оно было разрушено. Продолжив спуск, он вскоре достиг поворота, однако выбоины и камни не сделали его продвижение более легким. Перевернув мечом несколько комьев земли, он с удивлением поднял заблестевший в голубоватом сиянии предмет, оказавшийся монетой или медалью из темного зеркального металла с уродливыми изображениями на обеих сторонах. Из его описаний получалось, что это был дубликат талисмана, который вручил мне Серый Орел почти четыре столетия спустя. Спрятав монету в карман, испанец двинулся дальше и к часу, когда, по его расчетам, снаружи наступил вечер, разбил лагерь.

На следующий день Замакона поднялся рано и возобновил спуск в затянутую синей дымкой безмолвную долину. По мере приближения он постепенно различал отдельные предметы внизу: деревья, кусты, маленькую речку по правую руку, редкие скалы. Реку пересекал мост, соединявший остатки дороги с едва видимым ее продолжением на равнине. Замаконе казалось, что он различает поселения, разбросанные вдоль берегов, а также другие мосты – и разрушенные, и уцелевшие. Теперь его окружала чахлая травянистая растительность, густевшая с каждым шагом. Дорога стала ровнее и заметней, потому что на ее каменистой поверхности не росла трава.

Обломки скал поредели, и весь безжизненный пейзаж холма разительно контрастировал с новым окружением.

В этот день далеко на горизонте показалась темная масса, похожая на табун животных. Что-то в их размеренном движении насторожило Замакону, хотя он уже давно не встречал чудовищных следов, так поразивших его в начале пути. Как бы ни выглядели оставившие их животные, встречаться с ними не хотелось – да и не имело смысла. Темная масса еще не достигла дороги, между тем как любопытство и желание найти сказочные города побуждало Замакону идти вперед. Стоило ли придавать значение полустертым отпечаткам лап и испуганным рассказам невежественного индейца?

Всматриваясь до боли в глазах в быстро перемещающееся пятнышко у горизонта, Замакона сделал попутно несколько интересных открытий. В голубоватом мареве впереди странно мерцали шпили неведомых городов. Рядом с каждым, разбросанные вдоль дороги, возвышались схожие друг с другом башни, стены которых скрывали дикорастущие растения. К тем, что стояли поодаль от дороги, вели широкие просеки в низкорослой растительности. Не было заметно ни дыма, ни других признаков жизни. Теперь Замакона видел, что равнина не бесконечна в своем протяжении, хотя вездесущая голубоватая дымка до сих пор поддерживала это заблуждение. У горизонта ее окаймляла гряда невысоких холмов, в расселине между которыми терялись река и дорога. Все это – и в особенности сверкающие шпили городов – предстало в ярчайших красках пред взором путешественника, когда Замакона устраивал свой второй привал в бесконечном сиянии подземного дня. Над головой парили стаи птиц, однако разглядеть их пока не представлялось возможности.

На исходе следующего утра, как отмечено в рукописи, Замакона достиг безмолвной равнины и по хорошо сохранившемуся мосту из черного базальта пересек реку. В прозрачной воде плавали стаи огромных рыб необычного вида, на дне колыхались серые водоросли. Дорога была вымощена, но местами сильно заросла сорняками и вьюнами, хотя направление не терялось благодаря стоявшим по обочинам столбикам с непонятными значками. По обе стороны дороги трава была гуще и выше, кое-где попадались деревья и кусты, повсюду выглядывали огромные голубые цветы. Нежданные шорохи и шуршание в траве указывали на присутствие змей. Через несколько часов путешественник достиг рощицы, окружавшей одну из сверкающих башен. Буйная растительность поглотила зловещего вида опоры, на которых когда-то крепились каменные створки ворот;

зеленые кроны гигантских деревьев закрывали небо над головой. Свернув с дороги, Замакона был вынужден пробираться через переплетение веток шиповника, обступившего покрытую мхом аллею. Каменные колонны и вековые деревья лишали возможности обзора.

Наконец в зеленых сумерках он различил старинные стены башни – остатки замка, в этом не могло быть сомнения! Изобилие уродливых барельефов, чуждые лица и персонажи усеивали каменную поверхность. К сожалению, повествуя о своих находках, Панфил де Замакона впадает в чрезмерное благочестие, свойственное испанцам эпохи Возрождения и неуместное в путевых заметках. Вместо подробных описаний рукопись предоставляет нам только догадываться о причинах, побудивших автора отделываться туманными намеками. Дверь в башню была распахнута; из-за отсутствия окон внутри царил непроглядный мрак. Поборов отвращение, которое вызывал вид настенных барельефов, Замакона извлек из куля стальной прут и кремень, зажег факел и, раздвинув заросли лиан, смело переступил порог.

На какое-то мгновение он окаменел, ошеломленный открывшейся взгляду картиной. Однако ни вековой слой пыли, наметанной за прошедшие эоны, ни мелкие твари, с визгом, хлопая крыльями, устремившиеся наружу, ни омерзительные скульптуры вдоль стен или причудливые жаровни и чаши, ни пирамидальный алтарь с полой вершиной или ужасный идол из черного металла, присевший на щупальцах поверх изукрашенного иероглифами пьедестала, не были причиной, лишившей испанца дара речи. Объяснение гораздо более земное заключалось в том, что все в башне – за исключением лишь пыли, летучих тварей и чудовищного изваяния с изумрудными глазами – было сделано из чистого золота.

Хоть рукопись была написана уже после того, как Замакона узнал, что золото – самый обычный строительный материал в нижнем мире, где находятся его бесчисленные месторождения и жилы, текст тем не менее ясно дает почувствовать тот безумный восторг, который овладел искателем приключений, внезапно обнаружившим источник индейских легенд о золотых городах. В чувство испанца привело странное подергивание полы камзола – осмотрев карманы, он заметил, что металлический диск, найденный возле заброшенной дороги, с силой притягивается к похожему на спрута идолу из того же металла, присевшему на пьедестале. Позднее Замакона узнал, что странная магнетическая субстанция, одинаково чуждая как верхнему, так и подземному миру, представляет разновидность драгоценности в озаряемой голубым сиянием бездне. Никто не мог объяснить, что это за металл, однако было известно, что часть его была перенесена со звезд вместе с людьми, когда Великий Ктулху, щупальцеликий бог, прибыл на Землю. Единственным доступным источником его были доисторические руины, где сохранялось бесчисленное множество циклопических идолов. Состав не поддавался определению, и одним из самых загадочных свойств металла было то, что магнетическое влечение распространялось исключительно на изделия из него же. Это был высший церемониальный металл скрытого народа, его использование регулировалось обычаями таким образом, чтобы магнитные свойства не чинили неудобств. Очень слабый сплав металла с железом, золотом, серебром, медью и цинком сформировал монетарный стандарт подземного мира в одну из эпох его расцвета.

Размышления Замаконы прервал отдаленный гул, наполнивший все его существо необъяснимым ужасом. Нельзя было ошибиться в его природе – надвигалось стадо больших животных, и, вспомнив ужас Рьяного Бизона, следы на дороге и виденную вдалеке темную массу тел, испанец содрогнулся от недоброго предчувствия. Не раздумывая, он бросился отыскивать убежище. Никакое стадо не станет забираться в заросли или руины, происходи это на поверхности земли, но здесь… какой-то неведомый инстинкт подсказывал Замаконе, что стены башни не защитят его от опасности.

Во всем помещении не нашлось угла, где можно было бы укрыться; последней надеждой оставалась давно не открывавшаяся дверь, все еще прочно державшаяся на петлях. Земля, лианы и мхи присыпали ее основание, и Замаконе пришлось мечом прокапывать борозду под нижней ее половиной. Однако, подгоняемый страхом, он в считаные секунды справился с этой работой. Топот нарастал, когда он потянул на себя приваленную к стене дверь, но чем сильнее становился его испуг, тем слабее подавались закисшие от времени петли. И вот с резким скрежетом дверь подалась – и с новым рывком сильных рук испанца захлопнулась, отсекая грохот приближающегося стада. В наступившей тишине слабо потрескивал факел, воткнутый между плитами пирамидального алтаря. С внутренней стороны находился засов; благословляя своих заступников-святых, перепуганный испанец поспешно задвинул его.

Шум, доносившийся снаружи, поведал о дальнейшем. Нарастающий топот распался на несколько потоков; зеленая рощица заставила стадо замедлить бег и рассыпаться. Однако животные приближались, и по треску ветвей было очевидно, что те кружат у башни. В размеренности их поступи Замаконе почудилось нечто тревожное и отталкивающее, как и в шорохах где-то за стенами и массивной золотой дверью. Тяжко скрипнули петли, раздался звук удара, но дверь выдержала. Несколько неизбывно долгих секунд – и топот снаружи стал удаляться. Непрошеного гостя решили оставить пока в покое. Судя по тому, что стадо не выглядело многочисленным, было разумно покинуть укрытие через час или полтора, но Замакона решил не испытывать судьбу. Развязав куль, он расположился биваком прямо на золотых плитах храма и, едва закрыв глаза, погрузился в непробудный сон. За запертой дверью, в безопасности, его не тревожил даже магический блеск зеленоватых глаз Ктулху, злобно выглядывавшего из темноты с вершины своего пьедестала.

В первый раз с тех пор, как покинул туннель, Замакона спал глубоко и долго. Он наверстал с лихвой потерянное за две предыдущие ночевки, когда нескончаемое сверкание неба не позволяло сомкнуть глаз, несмотря на усталость. Но, пока он спал, ноги других живых существ покрывали расстояние до его убежища, и странные дары, которые они несли с собою, требовали отдохнувшего и ясного рассудка.

IV

Окончательно пробудил Замакону грохот, сотрясавший дверь в башню. Туманные грезы и сонливость рассеялись, как только он понял его происхождение. Ошибиться было невозможно – то был настойчивый стук, производимый человеческой рукой, вооруженной каким-то металлическим предметом. Когда Замакона, плохо соображая со сна, вскочил на ноги, снаружи послышался резкий, немелодичный голос, выкрикивавший фразу, которую манускрипт пытается воспроизвести как «окси, окси, гин'аттан айка релекс». Ободренный тем, что его новые гости – люди, и убеждая себя, что у них нет причин видеть в нем врага, Замакона решился выйти и принялся поднимать засов, звеневший под ударами стучавших.

С усилием оттолкнув массивную дверь, он встал на пороге и очутился лицом к лицу с группой примерно в двадцать человек, чей вид не вызвал у него тревоги. Они выглядели как индейцы, хотя одеждой и тем более короткими мечами в кожаных ножнах не напоминали ни одно из известных племен. Вдобавок их лица имели множество малоприметных отличий от типично индейских. Было ясно, что они не питали никаких враждебных чувств; вместо того чтобы угрожать, они внимательно смотрели Замаконе в глаза, словно ожидая, что взгляд скажет больше, чем слова на незнакомом языке. Чем дольше они смотрели, тем больше он узнавал о них и об их миссии. Никто не произнес ни слова, но Замакона медленно постигал, что незнакомцы приехали из большого города, расположенного за грядой холмов, верхом на животных и что их позвали те животные, которые заметили его. Они не были уверены в том, кто он и откуда пришел, но догадывались, что каким-то образом он связан с верхним миром, о котором у них сохранились смутные воспоминания. Как он прочел все это во взглядах двух или трех предводителей, Замакона не мог объяснить, хотя чуть позже загадка разрешилась сама собою.

Он попытался объясниться с незнакомцами на диалекте уичита, которому его научил Рьяный Бизон; однако после неудачной попытки принялся последовательно перебирать ацтекский, испанский, французский и латинский языки, добавив к ним обрывки фраз на греческом, итальянском и португальском, даже припомнив слышанное в детстве баскское наречие родной Астурии. Столь внушительный запас – практически все познания Замаконы в лингвистике – не вызвал и тени понимания на лицах незнакомцев. Пока он раздумывал, озадаченный такой непонятливостью, один из них начал говорить на странном и чарующем языке, звуки которого испанец с большим трудом позднее передал на бумаге. Когда и Замакона в свою очередь недоумевающе развел руками, говоривший показал себе на глаза, потом на лоб и снова на глаза, словно приказывая смотреть на него, чтобы понять то, что он собирается сообщить.

Покорно устремив на собеседника взор, Замакона обнаружил, что начинает постигать некую информацию. Подземные жители, узнал он, общаются теперь исключительно посредством передачи мыслей, хотя прежде у них был звуко-буквенный язык, который сохранен для письма и праздничных церемоний. Чтобы принять послание, нужно сосредоточиться на глазах собеседника; чтобы ответить, достаточно представить мысленный образ того, что собираешься рассказать, и передать его взглядом. Передавший мысли замолчал, очевидно, приглашая попробовать, но Замакона безуспешно старался исполнить его советы. Ясность с грехом пополам была внесена, когда он принялся рассказывать о себе и о своей миссии жестами. Указав вверх, он смежил веки и сделал несколько волнообразных движений, изображая ползущего в туннеле; затем открыл глаза и, указывая на оставленный за спиной холм, пальцами изобразил спускающегося по склону человека. Наудачу он даже прибавил пару слов к своим жестам – один раз, тыча себе в грудь, затем в незнакомца, произнес «un hombre», «человек»; после, указывая только на себя, тщательно проговорил собственное имя: «Панфил де Замакона».

Странная беседа продолжалась. Он начал понимать, как следует концентрировать и передавать взглядом мысли, а попутно усвоил несколько десятков слов из местного звукового языка. Пришельцы в свою очередь заинтересовались испанским. Их древний язык не походил ни на один из языков, которые приходилось слышать испанцу, хотя позже в рукописи он пытается доказать его отдаленное родство с ацтекским. При этом он, правда, не определяет характера взаимодействия языков, так что остается лишь догадываться о природе родства: то ли в ацтекском преобладают древние заимствования, то ли он сам – вырожденный субстрат древнего языка. Подземный мир, как узнал Замакона, носит древнее название, которое рукопись воспроизводит как «Ксинйан», но которое – из последующих сносок автора и его объяснений – для англосаксонского слуха адекватнее передается через фонетическую транскрипцию «Кн’йан».

Неудивительно, что предварительный обмен мыслями ограничивался наиболее существенными понятиями, но и эти понятия были крайне важными. Замакона узнал, что люди Кн’йана представляют собой бесконечно древнюю расу, прибывшую из отдаленных глубин космоса, из мира, где физические условия очень похожи на земные. Теперь все это, разумеется, обратилось в легенду; и никто бы не поручился, насколько она правдива и сколь велико поклонение подземных жителей перед спрутообразным Ктулху, который, по одному из мифов, перенес их на Землю – и которого они до сих пор чтили по эстетическим причинам. Однако им было известно о существовании верхнего мира, и именно их предки дали начало всем земным расам, как только поверхность планеты стала пригодна для жизни. Меж ледниковых эпох они создали ряд мощных цивилизаций, примечательнейшая из которых освоила Южный полюс.

В незапамятном прошлом большая часть верхнего мира погрузилась в океанскую пучину, и лишь немногие уцелевшие сохранили воспоминания о стране Кн’йан. Вне всякого сомнения, причиной катастрофы стал гнев звездных богов, одинаково враждебных и к человеческой расе, и к ее патриархам. Туманные слухи поведали, что первыми под водой исчезли города самих богов вместе с Великим Ктулху, который и по сей день лежит, скованный сном, в подводных гротах неприступной крепости Р'льех. Поверхность планеты стала непригодна для жизни людей, и постепенно сложилось убеждение, что те, кто остался наверху, сохранили жизнь ценой измены в пользу злобных богов звезд. Связь с верхним миром прервалась. Подземные входы к Кн’йану были замурованы или охранялись стражниками, а всех нарушителей границ рассматривали как вражеских лазутчиков.

Но так было давно. Проходили эпохи, и все меньше пришельцев проникало в Кн’йан; многие стражи покинули посты у входов. Большинство населения забыло о существовании верхнего мира, хотя ученая верхушка не переставала верить в него. С нарушителями границ, последние из которых спустились в Кн’йан столетия назад, не всегда поступали как с посланниками ада; вера в старинные легенды была уже не столь сильной. Их жадно расспрашивали о загадочных мирах наверху, ибо тяга к научному знанию была велика, а мифы и предания, повествовавшие о планетной поверхности, часто искушали подземных ученых выслать наверх исследовательскую экспедицию. Но общественное мнение было настроено против. От пришельцев требовали лишь отказаться от мысли о возвращении – с тем, чтобы никто и никогда не узнал о существовании подземного мира. Страсть «верхних людей» к золоту и серебру могла породить губительные войны. Жертвы необходимости жили счастливо, пускай и сожалели порой о покинутом мире. Они рассказывали все, что удерживала их память, но рассказы эти были неполны и часто противоречили друг другу – трудно было определить, чему следовало верить, чему нет. Многие люди скрытого народа хотели, чтобы пришельцы являлись чаще. Тех же, кто ослушался и пытался бежать, жестоко наказывали. Появление Замаконы было событием, ибо он выглядел высокообразованным человеком и мог поведать больше о верхнем мире, чем все его предшественники. Он все расскажет им и, как надеялись подземные жители, смирится с необходимостью остаться.

Многое из того, что Замакона узнал о Кн’йане в эту первую беседу, ошеломляло. Он узнал, например, что за прошедшие тысячелетия подземные жители победили старение и смерть – отныне люди не дряхлели и не умирали, кроме как по собственному желанию. Регулируя жизненные процессы, любой человек мог оставаться вечно юным, бессмертным; единственной причиной, почему некоторые из них не противились старению, выступало наслаждение, получаемое от возрастных перемен в мире всеобщего постоянства и застоя. Для возвращения молодости было достаточно лишь желания. Рождения прекратились, за исключением экспериментальных нужд – с тех пор как подземная раса нашла приращение населения неразумным. Многие, однако, предпочитали умирать, ибо, несмотря на старания по изобретению новых видов наслаждений, однообразие жизни становилось тягостным для излишне чувствительных натур – особенно для тех из них, в ком время и пресыщенность заглушили первобытный инстинкт самосохранения. Все воины из отряда, стоящего перед Замаконой, были в возрасте от пятисот до полутора тысяч лет; некоторые из них видели людей из верхнего мира и прежде, но время приглушило воспоминания. Пришельцы с поверхности пытались перенять бессмертие подземной расы, но достигали лишь кратковременного продолжения жизни – в силу различий в эволюции, происходившей на протяжении двух миллионов лет.

Эти эволюционные различия еще поразительнее проявлялись в другой способности жителей Кн’йана – более странной, чем даже бессмертие. Они могли воздействовать на равновесие между материей и бесплотной энергией посредством концентрируемой воли. Иначе говоря, при определенных способностях и уровне знаний люди Кн’йана могли дематериализоваться и воплощаться вновь – и то же могли производить, хотя и с большим расходом энергии, с чужеродными предметами, разбирая их на атомы и без ущерба собирая вновь. Если бы Замакона не отозвался на стук, ему пришлось бы собственными глазами наблюдать эту удивительную способность; лишь нежелание расходовать психическую силу удержало двадцать воинов от стремительного марша сквозь запертую золотую дверь и стены.

Это искусство было значительно древнее, чем искусство продления жизни, и могло быть постигнуто, хотя и не в совершенстве, любым образованным человеком. Предания об этом даре достигали верхнего мира эоны назад, окруженные пеленой таинственности. Подземных жителей развлекали примитивные истории о призраках, которые приносили с собой пришельцы сверху. В обычной жизни способность к дематериализации имела сугубо техническое применение, но с течением времени была частично забыта из-за утраты стимулов к ее использованию. Одна из дошедших разновидностей была связана со сном; некоторые любители сновидений прибегали к ней, чтобы усилить яркость и осязаемость грез. В подобном состоянии многие из них посещали заброшенные курганы, бродили по подземным туннелям и даже наблюдали изменения интенсивности атмосферного свечения, что, по убеждению ученых мужей, было особенностью верхнего мира. На своих мощных единорогах они выезжали на равнины и заново переживали в эпоху мира победоносные сражения своих предков. Философы объясняли природу таких сновидений нематериальной субстанцией, оставленной по смерти воинственными пращурами и до сих пор живущей в воздухе в виде пронизывающей планету энергии.

Все обитатели Кн’йана жили в огромном городе Цатт, расположенном за холмами. Прежде несколько близких по крови рас обитало в подземном мире, который простирался вниз до непостижимой бездны и помимо «синей зоны» включал в себя и «алую область», называвшуюся Йот; в нем археологи находили остатки еще более древней и нечеловеческой расы. Однако со временем властители Цатта обратили в рабство всех своих соседей. Они скрестили побежденных с некоторыми рогатыми и четвероногими животными «алой области», чьи получеловеческие наклонности были очень своеобразными – хотя они несли в себе определенный искусственно созданный элемент, возможно, частично были выродившимися потомками тех своеобразных существ, которые и оставили после себя все подземные реликвии. Проходили эоны, и жизнь, поддерживаемая техническим прогрессом, становилась все легче; жители начали переселяться в город на холме, и вскоре остальные земли Кн’йана оказались в относительном запустении.

Жить в одном месте было проще: сами собой исчезали проблемы регулирования рода и численности населения. Многие из старинных механизмов продолжали работать, тогда как другие пришли в негодность или же в них отпала необходимость: поредевшая раса имела в подчинении огромное количество предназначенных для производственной деятельности низших существ. Этот обширный класс рабов отличался необычайной неоднородностью, ибо был создан из потомков порабощенных врагов, пришельцев из верхнего мира, из мертвых тел, возвращенных при помощи электричества к жизни, и, само собой, из низших слоев правящей касты Цатта. Генотип общественной верхушки сложился в результате долгой селекции. Нация пережила эпоху идеалистического индустриального народовластия, предоставившего всем равные возможности – и таким образом приведшего к власти людей, расчетливых от природы; те из широких масс вычерпали досуха ум и силу. Промышленность забросили как бесперспективную ветвь социальной эволюции; только технологиям, обеспечивающим самые необходимые функции, было дозволено остаться.

Бытовой комфорт поддерживался минимальным числом приспособлений, легко заменимых и не усложняющих конструкции зданий. Прочие нужды обеспечивало научное земледелие и животноводство. Продолжительные маршруты канули в прошлое, и люди пересели на рогатых тварей с примесью человеческой крови – вместо того, чтобы следить за огромным парком грузовых и пассажирских экипажей. Замакона с трудом верил, что такие машины вообще могли существовать, однако и в самом деле раньше в голубом небе парили моторные планеры, среди холмов ползли дизельные поезда – в качестве экспонатов их можно было увидеть в музее. В одном дне пути к долине Дхо-Хна, где в былые времена жили предки горожан, находились остовы гигантских механизмов непонятного назначения. Города и башни на равнине принадлежали еще более архаичным вехам, оставаясь для людей Цатта местом религиозного поклонения.

По форме правления Цатт был чем-то вроде коммунистического и отчасти анархического государства, в котором, увы, привычка, а не закон задавала ежедневный порядок. Вековая мудрость не смогла сдержать приход дурманящей скуки; апатия народа прогрессировала, желания и потребности сводились к сумме плотских удовольствий. Пока еще не подорванная новыми реакционерами вековая терпимость уничтожила все иллюзии и идеалы, от людей требовалось лишь блюсти обычай. Удовлетворяя все возникающие у них потребности и живя в свое удовольствие, одни при этом не должны были ущемлять права других – это был простой и естественный закон. Семья как часть общественного уклада давно утратила свое значение; исчезли гражданские и социальные различия между полами. Жизнь текла в утвержденном и привычном русле: игрища, пиры, измывательства над рабами, дневной сон, гастрономические и чувственные оргии, религиозные службы, художественные и философские дискуссии – и так далее, по кругу, в том же направлении.

Собственность горожан – земли, рабы, животные, доли в увеселительных заведениях Цатта и монеты из драгоценного металла Ктулху, бывшие когда-то единым денежным стандартом, – распределялась приблизительно поровну между свободными жителями. Бедность была неизвестна, а труд состоял из определенного набора администраторских обязанностей, налагаемых на основании произвольного выбора на какой-то недолгий срок. Замакона с трудом описывает условия жизни, так непохожие на знакомые ему с детства; и в этом отношении рукопись изобилует неясностями и загадками.

Искусство и науки Цатта, достигнув небывалого уровня, пришли в упадок. Прежнее доминирование машинной цивилизации разрушило привычные эстетические каноны, что не замедлило сказаться на всем последующем развитии. Современная живопись занималась геометрическими узорами и была легковесна, поэтому предпочтение отдавалось старым полотнам. Литература выродилась в источник индивидуального наслаждения; игра слов ценилась больше смысла и была непонятна для Замаконы. Точные науки охватывали все области знания, за исключением единственного направления – астрономии. Полный упадок последней объяснялся тем, что подземные жители не видели смысла в изучении явлений, не наблюдаемых в повседневной действительности. Философия замкнулась в привычных формах; технология хотя и существовала, но не поднималась до значительных высот. История не вызывала интереса ни у кого, кроме узкого круга ученых мужей, для которых появление Замаконы было существенным дополнением к многочисленным хроникам и летописям в библиотеках. Общество тяготело больше к ощущениям, нежели к мыслям; изобретатель нового вида наслаждения почитался и привлекал последователей, в отличие от первооткрывателей и исследователей полузабытых загадок мироустройства.

Религия преобладала над остальными интересами в жизни Цатта, хотя очень немногие взаправду верили в потусторонние силы. Привлекательность веры заключалась скорее в экзальтации и своеобразном чувственном опьянении, которое вызывалось мистическими обрядами и песнопениями жречества. Башни, воздвигнутые в честь Великого Ктулху, которого древние представляли в образе щупальцеликого титана, были самыми богатыми зданиями в Кн’йане. По обилию злата и серебра им почти не уступали загадочные гробницы Йига, прародителя змей. Со временем Замакона узнал подробности жертвоприношений в честь этих чудовищ, но христианское благочестие не позволило ему доверить их бумаге. Сам он не принимал участия в вакхических церемониях, хотя по форме некоторые из них были близки к его собственной религии; испанец никогда не терял надежды распространить веру в Святой Крест и на этот уголок мира.

Значительное место в насущной религии Цатта занимало дошедшее из глубины веков по-настоящему искреннее поклонение перед священным металлом Ктулху – зеркальным темным веществом, подобного которому не существовало в природе, но которое неизменно сопровождало историю людей в форме божественных изваяний и иерархических знаков отличия. С незапамятных времен один только вид этого металла пробуждал самые глубокие чувства; в сделанных из него цилиндрах хранились древние свитки и рукописи. Теперь же, когда угасание науки заглушило критические настроения, люди Цатта вновь прониклись благоговением и трепетом перед сакральной субстанцией.

Побочная функция религии состояла в регулировании календаря, созданного в эпоху, когда время и возраст играли первостепенную роль в человеческой жизни. Сменяющиеся периоды бодрствования и сна, удлиненные, сокращенные и смещенные так, как диктовало настроение и желание, и отмеряемые ударами хвоста великого змееподобного Йига, весьма приблизительно соответствовали реальным дням и ночам, хотя Замакона и полагал, что они были в два раза длиннее. Годовой период, отмеряемый ежегодной сменой кожи Йига, был равен примерно полутора годам верхнего мира. Замакона считал, что он хорошо изучил местный календарь, когда писал свою рукопись, отсюда и столь уверенно проставленная им дата – 1545 год, но едва ли эту цифру стоит принимать без проверки.

Отвращение и тревога поднимались в душе испанца, пока он слушал неторопливый рассказ предводителя кн’йанских воинов. Кровавая история подземного мира, нынешние упадок и угасание, а также прямое предостережение против попытки бегства не раз заставили его пожалеть о встрече. Понимая, однако, что только искренность и согласие способны помочь ему, Панфил де Замакона решил во всем положиться на своих спутников. Скрывать описания родного мира мнилось бессмысленным; того, что он успел пересказать, вполне хватало для поддержания оживленной беседы.

Его слова были первой достоверной информацией о мироздании, полученной людьми Цатта за долгие эоны, минувшие после той страшной ночи, когда под водой скрылись Атлантида и Лемурия. Более поздние сведения ограничивались общением с замкнутыми и малоразвитыми цивилизациями майя, тольтеков и ацтеков, а также с дикими племенами на северных равнинах. Замакона был первым европейцем, ступившим на земли подземного народа; образованность и ум выгодно отличали его от прежних посетителей. Смуглолицые воины затаив дыхание слушали все, что он передавал им, и было очевидно, что угасающим наукам о прошлом и мироздании их встреча посулила скорое возрождение.

Единственное, что встревожило воинов, – весть о сохранившихся наверху преданиях о затерянных городах, полных сокровищ. В недалеком будущем следовало ожидать притока одиночек и целых отрядов искателей приключений, случись им обнаружить уцелевшие входы в Кн’йан. Замакона поведал об открытии Флориды и Новой Испании, добавив, что весь Старый Свет охвачен лихорадкой первопроходчества.

Испанцы, португальцы, французы и англичане устремились на поиски новых земель; рано или поздно Мексика и Флорида сомкнутся в единой колониальной империи, и тогда ничто не помешает рыцарям странствий отправиться на розыски легендарных городов с сокровищами. О путешествии Замаконы знает Рьяный Бизон; что, если он расскажет обо всем Коронадо или каким-нибудь образом доложит его сиятельству вице-королю Новой Испании, когда их встреча не состоится? Тревога и беспокойство отразились на смуглых лицах, и умом Замакона уловил приказ о том, что с этого момента все уцелевшие туннели, соединяющие подземный мир с поверхностью, будут взяты под неусыпное наблюдение.

V

Долгая беседа Замаконы с воинами подземного народа проходила в зеленовато-синем сумраке рощицы рядом со входом в башню. Несколько человек расположились на траве и мшистых кочках по сторонам от едва заметной тропинки, тогда как другие, с испанцем и предводителем воинов, сидели на редких низких столбиках, отмечавших подходы к башне. Они обменивались мыслями, должно быть, полный земной день, ибо Замакона не единожды испытывал голод и подкреплялся из своих запасов. Наконец предводитель отряда завершил беседу, сказав, что наступило время возвращаться в город.

В кавалькаде оказалось несколько свободных единорогов; одного из них предложили Замаконе. Перспектива оседлать чудовище, одна только плотоядность которого вызывала отвращение, а вид обращал в бегство отважных индейцев вроде Рьяного Бизона, была не из приятных. Еще неприятнее поражала неестественная для животных смышленость чудовищ: ведь воины Цатта послали экспедицию вслед за донесением, полученным от одной из стай. Но Замакона не был трусом, поэтому он уверенно зашагал за воинами по заросшей тропе к дороге, где расположились животные.

Тем не менее он не смог удержаться от вскрика при виде безобразных тварей на обочине. Неудивительно, что их появление так напугало любопытного индейца; Замакона моргнул, чтобы не лишиться чувств. К сожалению, чрезмерная щепетильность удерживает его от описания зрелища; рукопись содержит лишь намеки, из которых можно составить скудное представление об облике зверей. Их мощное туловище покрывал длинный белоснежный мех, несколько более темный на спине; в центре лба торчал рудиментарный отросток рога; в приплюснутых носах и пухлых губах безошибочно угадывалась примесь человеческой крови. Зрелища отвратительнее, как признается испанец, ему не приходилось наблюдать ни в Кн’йане, ни в землях верхнего мира. Ужас, вызванный встречей с ними, не поддается описанию. Самое омерзительное заключалось в том обстоятельстве, что существа появились на свет вопреки эволюции.

Воины Цатта заметили испуг Замаконы и поспешили успокоить его, насколько это было возможным. Единороги гаа-йоттны, объясняли они, выглядят взаправду отталкивающе, однако при этом они совершенно безобидны. Их пищу составляют люди, не принадлежащие господствующей расе, из специального клана рабов, которые за долгие эпохи утратили человеческие черты и теперь были основным продуктом питания в Кн’йане. Единороги – или какие-то из их одичавших предков – были найдены среди циклопических руин алой области Йотта, что расположена ниже озаряемого голубоватым сиянием Кн’йана. Существа принадлежали к гуманоидной расе, в том не было никаких сомнений; однако ученые не могли утверждать наверняка, что именно они являлись потомками исчезнувших создателей гигантских машин. Главным доводом в пользу такого предположения был хорошо известный факт, что прежние обитатели Йотта были четвероногими. О том свидетельствовали сохранившиеся в пещере Цина манускрипты и рисунки из архивов одного из крупнейших городов Йотта. Однако те же рукописи сообщали, что жители Йотта обладали знаниями, достаточными для создания искусственной жизни, и за время своей истории создали и уничтожили несколько утилитарных рас промышленных и транспортных животных, не говоря уже о целой плеяде фантастических тварей, выведенных сугубо ради развлечения или острых ощущений в долгий период заката цивилизации. По своей природе обитатели Йотта принадлежали к классу рептилий, и большинство физиологов Цатта признавало, что предки единорогов имели много общего с холоднокровными до того, как их скрестили с низшим классом млекопитающих в Кн’йане.

Неустрашимость испанского духа, благодаря которой маленькая страна на континенте завладела половиной открытого мира, придала сил Панфилу де Замаконе перед новым испытанием. Оседлав отданное в его распоряжение страшилище, он вскоре рысил бок о бок с предводителем кавалькады. Несмотря на внешнюю неуклюжесть, походка гаа-йоттнов была упругой и ровной; свалявшийся мех на спине был лучше любого седла. Без понуканий и узды единороги бежали вперед, делая короткие остановки возле заброшенных городков и башен, которые вызывали любопытство у Замаконы. Гил-Хтаа-Йин – человек, беседовавший с ним в зеленой роще, – охотно показывал руины и объяснял. Самый крупный из городов на равнине, Биграа, в глазах землянина казался чудом, выплавленным из чистого золота, и Замакона с изумлением рассматривал чуждую архитектуру. Изящные строения тянулись в высоту, крыши венчало множество остроконечных шпилей. Улицы были узки и извилисты и располагались хаотично, но Гил-Хтаа-Йин уверял, что более поздние города лишены этого недостатка. Вокруг каждого из древних поселений виднелись остатки крепостных стен – память о тех днях, когда жителям равнины угрожали многочисленные армии Цатта.

В одном месте Гил-Хтаа-Йин по собственной инициативе сошел с тропы, взяв курс к возвышавшейся неподалеку приземистой башне. На черной поверхности базальтовых плит не было ни одного рисунка. Внутри одиноко стоял пустой пьедестал из оникса. У этой башни была примечательная история, в сравнении с ее древностью даже уничтоженная цивилизация Йотта казалась недавним прошлым. Нависающий купол повторял очертания древних замков, изображения которых сохранились в пещерах Цина: их воздвигали в честь жуткого, похожего на многолапую жабу идола, поименованного в манускриптах Йотта как Цаттогва. Это было сильное, почитаемое божество; его именем назывался крупнейший из городов после того, как культ переняли равнинные жители Кн’йана. Предания Йотта гласят, что Цаттогва выполз из недр озаряемого красным сиянием мира – из бездонной пропасти, скрытой тьмой, где возникали и умирали великие народы задолго до того, как появились четырехлапые рептилии Йотта. Среди циклопических руин были найдены многочисленные изваяния Цаттогвы, который, по мнению археологов Цатта, представлял собой образ давно исчезнувшей расы бездны. Черный мир, называемый «Н’кай» в манускриптах Йотта, был тщательно обследован: в разное время туда спускались несколько отрядов, среди находок которых наиболее ожесточенные споры вызывали загадочные лунки и борозды в каменных плитах.

Когда люди Кн’йана открыли алый мир и прочли уцелевшие рукописи, они переняли культ Цаттогвы и подняли из бездны все чудовищные изваяния этого бога, поместив их в священных башнях наподобие той, что видел Замакона. Новый культ процветал, затмевая прежнее почитание Йига и Ктулху. Часть подземных жителей, эоны назад переселившаяся наверх, захватила жабообразного идола с собой. Его небольшие черные фигурки до сих пор покоятся в схронах Олатоэ в земле Ломар возле Северного полюса. По слухам, поклонение божеству в мире наверху пережило даже ледниковую эпоху и нашествие диких орд косматых Гнофхе, разрушивших саму цивилизацию Ломар; однако определенно никто не мог ничего утверждать. Под землей расцвет культа нежданно оборвался; осталось только имя, данное столице, – Цатт.

Причиной угасания культа послужило открытие одной из экспедиций, спускавшихся в бездну Н’кай под красными холмами Йотта. Согласно старинным рукописям, бездна была необитаема, но за эоны, минувшие со времени заката цивилизации Йотта и до первого восхождения людей на земную поверхность, что-то изменилось в природе подземелья: возможно, это изменение и повлекло за собой гибель Йотта. Никто не знает, что именно произошло, – тектонический сдвиг разъял нижние этажи бездны или энергетический выброс промчался по подземелью, неся погибель. Какова бы ни была причина, теперь она навсегда останется тайной. Когда исследователи Кн’йана спустились в пропасть Н’кай с мощными атомными прожекторами, они встретили живых существ, в изобилии усеивавших стены каменных туннелей и поклонявшихся ониксовым и базальтовым изваяниям Цаттогвы. Сами они не походили на своего амфибийного кумира – их вид был еще омерзительнее: то были аморфные комья слизи, произвольно принимавшие любую форму. Люди Кн’йана не стали медлить для более детальных наблюдений, и те, кому удалось выбраться оттуда живым, отдали приказ замуровать входы, соединявшие Йотт с бездной кошмаров. Все изваяния Цаттогвы в городах Кн’йана были испепелены дезинтеграторами, и культ прекратил свое существование.

Эоны спустя, когда на смену прежним страхам пришло любопытство ученых, древние легенды о Цаттогве и Н’кай были извлечены из небытия, и в нижние пределы Йотта ушла хорошо экипированная и вооруженная партия с целью найти запечатанные сходы в бездну. Однако все их попытки оказались безрезультатными, вследствие чего среди ученых сразу же возникли разногласия по поводу того, существовала ли Н’кай вообще. Исследователи манускриптов Йотта отвергали любые сомнения в истинности дошедших сведений; подтверждали доводы и более поздние хроники Кн’йана, описавшие злополучную миссию вниз. Однако вопрос оставался неразрешенным. Последующие религиозные культы старались подавить даже воспоминание о Н’кай и налагали суровые наказания за одно упоминание ее названия, хотя ко времени появления Замаконы мало кто воспринимал угрозу наказаний, как и сами культы, всерьез.

При приближении кавалькады к гряде холмов река, пересекавшая равнину, оказалась по левую руку. Глубокое русло прорезало один из склонов, и всадники с осторожностью двигались по дороге, извивавшейся вдоль берегового обрыва. Вдруг пошел дождь; Панфил де Замакона ощутил, как на кожу падают случайные брызги и мелкие капли. Однако у него над головой ни облачка не нарушало голубоватого сверкания неба. Позже Гил-Хтаа-Йин объяснил ему, что капли падают вследствие испарения и конденсации на сводах водяных паров – явление в подземном мире вполне привычное, никак не связанное с обычным дождем. Как можно было заметить, над равниной постоянно висела невесомая дымка, компенсируя отсутствие облаков.

Со склона холма, подмываемого рекой, Замакона наблюдал обширную панораму древней равнины – то же самое он видел прежде, только с противоположной стороны, выйдя из туннеля. Зачарованный необычайной красотой, он с неохотой продолжал восхождение, и Гил-Хтаа-Йин несколько раз поторопил его. Вершина была близка: бурая лента дороги растворялась в голубой пустоте над головами наездников. Впечатляли картины подземной природы: отвесная стена, покрытая зеленью, по правую руку; поток – по левую; и сверкающее море голубых молний – где-то впереди и вверху. Единороги миновали вершину, и глазам испанца предстала гигантская долина цивилизации Цатт.

Замакона, затаив дыхание, рассматривал подземный ландшафт; ничего подобного он не мог вообразить и в самых смелых мечтах. Вдоль пологого склона пестрели редкие дворы, высились случайные башни, а за ними простиралась равнина, расчерченная, будто шахматная доска, полями, усаженная деревьями, пересеченная узкими каналами, отведенными от реки, и пронизанная широкими дорогами из золотых и базальтовых блоков. Мощные серебряные тросы, водруженные на золотых колоннах, соединяли строения и группы строений, вздымавшихся тут и там. Иногда попадались разрушенные и поваленные столбы без тросов. Крошечные фигурки трудились над возделыванием пашен, и пару раз Замакона не мог удержаться от дрожи, рассматривая отвратительных четвероногих тварей-единорогов, впряженных в подобие плуга.

Но наиболее впечатляющим был призрачный лес башенок и остроконечных шпилей, возвышавшийся в голубоватой дымке по ту сторону долины. На первый взгляд казалось, что дома и замки покрывают склон высокого холма – совсем как живописные городки в горах родной Замаконе Испании. Но присмотревшись, он убедился в ошибочности своего предположения. С равнины поднимался настоящий город-здание, многочисленные башни которого все устремлялись к своду. Серый туман, собравшийся над островерхими шпилями, поглощал синеватый свет, отражавшийся в миллионах золотых куполов и крыш. Бросив взгляд на исполненное достоинства лицо Гил-Хтаа-Йина, Замакона понял, что перед ним находится главный город страны – Цатт.

Ощущение тревоги, возникшее при виде закутанных в дымку остроконечных шпилей, усилилось, когда маленький отряд продолжил спуск в долину. Замакону пугал вид зверей, на которых ехал он сам и сопровождавшие его воины; еще более устрашающим представал мир, способный породить таких чудовищ. Минуя дворы, испанец рассмотрел подробнее полевых рабочих – его насторожили их механические движения, странная медлительность и следы увечий, заметные на телах. За ограждениями паслись среди чахлой растительности жалкие подобия человекообразных существ. Гил-Хтаа-Йин пояснил, что это представители низших классов, чье мясо кн’йанцы употребляют в пищу. За рабами следит хозяин двора – его гипнотическое внушение с утра определяет поведение пахарей и пастухов, и будучи, в сущности, автоматами из плоти и костей, они просто незаменимы как чернорабочие. Те же, что находились в загонах, стояли еще ниже в иерархии и считались за домашний скот.

На равнине Замакона увидел более крупные подворья и отметил, что отвратительные рогатые гаа-йоттны выполняли там почти человеческую работу. Он также заметил фигуры более антропоморфные, тащившиеся по бороздам, внушающие испуг и отвращение; у иных движения были даже более механические, чем у виденных ранее. Поняв, на кого смотрит испанец, Гил-Хтаа-Йин охотно сообщил, что это и есть так называемые ум-бхи – мертвецы, которым с помощью атомной энергии и силы мысли возвращали способность двигаться и повиноваться указам. Классу рабов недоступен дар бессмертия, в отличие от аристократии Цатта, поэтому со временем ум-бхи увеличиваются в числе. Их отличают преданность и послушание, но они менее восприимчивы к мысленным командам, чем живые рабы.

Наибольшее отвращение у Замаконы вызвали раны и увечья на телах мертвецов: некоторые были обезглавлены, на коже других виднелись следы колотых ран, разрезов и ожогов. Понять их происхождение было бы затруднительно, не поспеши на помощь Гил-Хтаа-Йин. По его словам, эти рабы, прежде чем попасть на прополочные работы, использовались в качестве гладиаторов для увеселения свободных горожан. Превыше всего остального жители Цатта ценили остроту ощущений, ибо их угасающие чувства требовали новых и все более мощных стимулов. Несмотря на удивление, вызванное увиденным, Замакона не мог не признаться в глубине души в полном неприятии нравов открытого им мира.

Вблизи туманный сверхгород поражал размерами и невероятной высотой башен. Гил-Хтаа-Йин пояснил, что верхние этажи строений больше не используются, и поэтому многие шпили снесены, чтобы избавить от хлопот городские службы, призванные поддерживать порядок. У подножия титанических стен было в избытке небольших жилых помещений, в которых предпочитали селиться горожане. Поступь верховых отрядов и тяжело груженных фургонов, проносившихся по выложенным каменными или золотыми плитами дорогам, сливалась в монотонный гул, повисший над унылой равниной.

Несколько раз Гил-Хтаа-Йин останавливался, чтобы показать Замаконе любопытные сооружения – храмы Йига, Ктулху и Безымянного Божества, – которые встречались вдоль дороги через равные интервалы, окруженные небольшими рощицами согласно традиции Кн’йана. Эти святилища, в отличие от тех, что остались в пустыне за холмами, продолжали использоваться; из ворот выезжали и въезжали многочисленные кавалькады послушников. Вместе с Гил-Хтаа-Йином Замакона заглянул в каждый храм, где, словно бы зачарованный, слушал и наблюдал диковатые вакхические ритуалы. Одну из черных приземистых башен, воздвигнутых в честь Цаттогвы, преобразили в храм Шаб-Ниггурат – богини извращенного плодородия, постоянно порождающей чудовищных отпрысков, а затем их пожирающей, переваривающей и исторгающей вновь; службы в ее честь были до такой степени отталкивающими, что Замакона даже не пытался описывать их. В земных религиях ближе всего к ней стояла богиня Астарта, а идолопоклонничество не могло не возмутить католика-испанца. Менее всего ему понравились эмоциональные крики, издаваемые молившимися, необычно резкие для людей, давно переставших пользоваться речью для общения.

На городской окраине в тени чудовищных башен Гил-Хтаа-Йин указал на огромную каменную стену, окружавшую многолюдный стадион. Это один из многих амфитеатров, пояснил он, где уставшие от жизни кн’йанцы наслаждаются необычными и волнующими зрелищами. Он уже собирался сделать короткую остановку и проводить Замакону вовнутрь, когда испанец, вспомнив жестоко изувеченные тела рабов-мертвецов, запротестовал. Так впервые столкнулись пристрастия и вкусы представителей разных миров; инцидент уверил подземных жителей в том, что их гость исповедует довольно-таки странную мораль.

Узкие, извилистые улицы паутиной опутали город, и Замакона, несмотря на все возрастающее чувство неприязни и отчуждения, не мог не очароваться величием мощных построек. Кружащая голову высота башен; кипение жизни на площадях и улицах; резные орнаменты дверей и окон; неожиданные долины в камне, открывающиеся взгляду с террас у подножий зданий; обволакивающий проулки серый сумрак – подобное едва ли встретишь в других уголках планеты. Сразу по прибытии Замакона был препровожден в городской совет, где облаченные в золотые тоги правители внимательно и дружелюбно выслушали его повествование. Было заметно, что от него ожидают подробных сведений о жизни на поверхности; в обмен перед ним раскрывались заповедные тайны Кн’йана. Единственным условием, безоговорочным и болезненным, был отказ от возвращения в мир солнца и звезд, где осталась родная Испания.

Дневная программа, предоставленная выбору пришельца, включала беседы с учеными, занятия естественными науками и историей. Свободное время Замакона заполнял прогулками и чтением древних свитков в библиотеках, хранилища которых распахнулись для него вмиг, едва он начал постигать язык цаттской письменности. Экскурсии охватывали посещения религиозных служб и представлений в амфитеатрах, за исключением наиболее диких и безобразных, против которых восставала натура испанца. Городской совет отвел ему отдельную виллу в пригороде и просторную квартиру в самом городе.

Со временем Замакона свел знакомство с некоторыми из поклонников новых форм искусства и даже был принят в одну из общин, заменивших в позднем Кн’йане семью. Четырнадцать рогатых гаа-йоттнов выполняли его поручения и перевозили грузы; десять живых рабов с неповрежденными телами убирали его жилище, защищали от грабителей, садистов и религиозных фанатиков в местах публичных сборищ. Многие механические приспособления все еще оставались для него загадкой, но Гил-Хтаа-Йин с самого начала позаботился объяснить, как действуют основные.

Роскошная обстановка жилища была приведена в порядок к приезду Замаконы. Горничные-рабыни украшали сводчатые комнаты шелковыми гобеленами, портьерами; расставляли массивную мебель. Инкрустированные любопытными орнаментами столы и плиты пола, мягкие диваны с пуфами и бесконечные ряды эбонитовых ячеек вдоль стен, содержащих металлические цилиндры с рукописями, – все приготовили для развлечений и удобств гостя. На письменных столах разместили стопки пергамента и зеленые чернила в пузырьках, наборы для живописи, многие иные принадлежности. Механические самописцы опирались на узорчатые золотые треножники: по одному такому находилось в каждой комнате. Яркий голубой свет излучали стеклянные полушария над головой. Окна отсутствовали – впрочем, в нижних этажах зданий, затененных гигантскими башнями, они и не были нужны. В нескольких комнатах стояли глубокие ванны, кухня являла собой лабиринт хитроумных механических приспособлений. Необходимые припасы, как узнал Замакона, доставлялись по подземным сетям, проложенным под городом. Первый этаж был отведен для единорогов и рабов. Когда Замакона закончил осматривать отведенные ему помещения, прибыли шесть благородных горожан и горожанок из его будущей общины. В их обязанности входило развлекать и обучать гостя; через несколько дней их должна была сменить следующая группа – и так далее, пока Замакона не познакомится со всеми пятьюдесятью новыми соседями.

VI

Таким образом Панфил де Замакона-и-Нуньес оказался на четыре года погружен в жизнь зловещего древнего города, застывшего посреди озаряемого голубыми молниями подземного мира Кн’йана. Очевидно, далеко не все увиденное и изученное им попало на страницы рукописи: робость неизбежно овладевала им, стоило перу вывести первые слова на родном испанском. Многие из обычаев умирающей цивилизации были отвратительны сверх меры; испанцу приходилось ограничивать свои нужды – в еде ли, в поступках; иногда даже в созерцании чужих излишеств. Свой смятенный дух он успокаивал возносимыми к Господу молитвами. За годы, проведенные под землей, он исследовал весь Кн’йан, изучил заброшенные замки и механизированные города среднего периода развития на равнине Ниц и совершил пару спусков в залитый алым сиянием мир Йотта, чтобы тщательнее осмотреть циклопические руины неизвестных создателей. Чудеса техники, всевозможные автоматы – от одного их вида захватывало дух, но еще удивительнее были метаморфозы, рождаемые волей подземных жителей: дематериализация, повторное воплощение, гальванизация тел мертвых. Испанец богобоязненно осенял себя крестным знамением, наблюдая их. Впрочем, способность к изумлению в нем сильно подточило обилие самих чудес, приносимых каждым новым днем.

Однако чем дольше он оставался, тем больше желал вырваться обратно, ибо вся жизнь Кн’йана основывалась на чужеродных и неприемлемых для него принципах. По мере углубления своих исторических познаний Замакона все отчетливее постигал внутренние побуждения, которым единственно повиновались жители Цатта. Однако, узнавая их душу, он ощущал, как возрастает его неприязнь к ним. Свободные горожане были угасающей, но не потерявшей своей воинственности расой – их существование представляло постоянную опасность для жителей поверхности Земли. Сны о кровопролитных битвах, святотатство и пытки, постоянный поиск новых, более острых ощущений толкали их к пропасти упадка и всеобщего хаоса. Появление пришельца сверху – и Замакона ясно осознавал этот факт – только усилило их метания: не страх перед неизвестностью, но желание пойти на верхний мир войной подстегивало их. Дематериализация в Цатте стала своего рода развлечением; в амфитеатрах и башнях часто разворачивались действа, сравнимые разве что со средневековыми фантазиями о шабашах ведьм. Перевоплощения, омоложение и, наоборот, стремительное дряхление, опыты с мертвецами, проекции сознания, призраки… Среди нарастающей скуки и беспокойства рука об руку шагали жестокость и воинственность. Невежество и суеверия отсылали к ужасам космических глубин, а поиски новых ощущений приводили к тому, что все большее число горожан предпочитало призрачное существование материальному – для этого было достаточно уменьшить амплитуду колебаний атомов, слагавших тело.

Однако все попытки Замаконы уйти оканчивались безрезультатно. Ни увещевания, ни клятвы не работали – это он познал на горьком опыте, хотя поначалу самолюбие его хозяев не позволяло им открыто сожалеть о его нежелании оставаться. В году, определяемом в рукописи как 1543-й, Замакона предпринял первую серьезную попытку бежать туннелем, который ранее привел его в подземелье. Но изнурительное путешествие по заброшенной равнине и столкновение со стражей в темных переходах заставили его отказаться от всех попыток в этом направлении. Чтобы поддержать умирающую надежду, примерно в это же время он начинает работать над этой рукописью, используя милые сердцу старинные латинские буквы. До последней строки его не покидает уверенность, что каким-либо образом записи удастся переправить на поверхность. Как и прочие рукописи подземного мира, он заключил листки пергамента в цилиндр из священного металла Ктулху, возможно, предполагая, что неземная магнетическая субстанция придаст веса его словам.

Несмотря на этот замысел, сам он почти утратил надежду когда-либо снова выбраться на земную поверхность. Все известные выходы или были замурованы, или охранялись стражей, без колебаний пускавшей в ход оружие. Вдобавок ко всему, на фоне всеобщего недоверия к верхнему миру бегство Замаконы выглядело бы весьма двусмысленно. Оставалось только молить Бога, чтобы глубинные провалы не обнаружили другие европейцы: их участь могла оказаться совершенно иной. Замакона пользовался привилегиями и благами, ибо был ценен как источник информации. Однако и он не раз задумывался над тем, что ожидает его, когда правители Цатта решат, что он поведал все. Инстинкт самосохранения подсказывал тактику выживания: Замакона стал немногословен, часто опускал детали и настаивал на том, что фольклор верхнего мира неисчерпаем.

Другой опасностью, угрожавшей положению Замаконы, был его пристальный интерес к пропасти Н’кай, протянувшейся в алых испарениях Йотта. Сохранившиеся религиозные культы Кн’йана постепенно склонялись к тому, чтобы запретить даже упоминание названия бездны. Исследуя руины Йотта, испанец тщетно пытался отыскать заброшенные выходы на поверхность. Неудача подтолкнула его заняться искусством дематериализации и проекций – в надежде, что, может, таким путем он преодолеет толщу, сомкнувшуюся над головой. Скромные успехи были наградой за его труды: проецируя себя усилием воли, Замакона видел жуткие сны о долгом спуске в Н’кай. Его рассказы об увиденном сильно встревожили жрецов культов Ктулху, и друзья посоветовали ему помалкивать об этих сновидениях. Со временем такие сны стали очень частыми, почти сводящими с ума; в них было нечто, о чем он не осмелился написать для себя, но о чем составил специальный отчет для некоторых ученых Цатта.

К несчастью или наоборот – как знать? – Замакона о многом умалчивал в основной рукописи, избегая множества разных тем. Главный документ позволяет лишь догадываться о тонкостях нравов, обычаев, мыслей, языка и истории Кн’йана и не дает точного описания повседневной жизни в подземном городе. Не вполне понятны и чувства, двигающие поступками людей. Их внешние пассивность и миролюбие выглядят необъяснимо в сочетании с паническим страхом перед верхним миром. Располагая тайнами дематериализации и атомной энергии, они были бы непобедимы, решись собрать армию и выступить в поход, как это делали их далекие предки. Очевидно, что цивилизация Кн’йана намертво увязла в декадансе, смесью апатии и истерии реагируя на стандартизированную и разложенную по полочкам жизнь с отупляющей регулярностью, которую технический бум принес ей в «срединную» эру. Даже гротескные и отталкивающие обычаи могут быть прослежены до этого источника; ибо в своих исторических исследованиях Замакона нашел свидетельства того, что в далеком прошлом Кн’йан придерживался идей, во многом схожих с идеями классицизма и Ренессанса верхнего мира, и обладал национальным характером и искусством, полными того, что европейцы считают достоинством, добротой и благородством.

Чем больше Замакона изучал эти вещи, тем больше беспокоился о будущем, потому как видел, что вездесущий моральный и интеллектуальный регресс был чрезмерно глубоко укоренившимся и угрожающе ускоряющимся процессом. Даже во время его пребывания свидетельства тому множились. Рационализм вырождался в фанатичное и оргиастическое суеверие, сосредоточенное в щедром поклонении магнитному металлу Ктулху; терпимость постепенно сменялась гневом, особенно – к верхнему миру, о котором ученые так много узнали от него. Временами он почти боялся, что подземные люди могут однажды утратить свою вековую апатию и устремиться, как отчаянные крысы, против неизвестных земель над ними, сметая все перед собой благодаря своим исключительным и все еще памятным научным возможностям. Но пока они боролись со скукой и чувством пустоты в душе другими способами, умножая свои отвратительные эмоциональные выходы и развивая ненормальность своих развлечений. Амфитеатры Цат-та представляли собой омерзительное зрелище, и Замакона избегал даже приближаться к ним. Что произойдет в умах горожан через пару веков или даже десятилетий, он не смел и вообразить. В то время богобоязненный испанец крестился и истовей прежнего возносил молитвы Господу.

В год 1945-й, если верить хронологии рукописи, Замакона решился на последнюю серию попыток оставить Кн’йан. Помощь пришла с неожиданной стороны: одна из женщин его общины прониклась симпатией к чужестранцу. Быть может, ее чувства объяснялись памятью о днях, когда браки в Цатте были моногамными. Как бы то ни было, благородная горожанка по имени Т’ль-Аюбе согласилась помочь Замаконе, взяв с него слово, что ей будет позволено сопровождать его. Обстоятельства складывались удачно для беглецов: девушка происходила из древней семьи хранителей ворот, представители которой изустно передавали из поколения в поколение сведения о брошенных или неохраняемых туннелях. Так Замакона узнал о забытом выходе под курганом. Из объяснений Т’ль-Аюбе следовало, что первоначально хранители ворот не были ни стражниками, ни наблюдателями, и туннели составляли собственность и основу процветания их семейств в эпоху, предшествовавшую полной изоляции от верхнего мира. К тому часу род Т’ль-Аюбе утратил былое могущество, сильно поредел в числе, и о принадлежавшем им туннеле попросту забыли. Впоследствии этот секрет превратился в предмет фамильной гордости, став своего рода компенсацией за ушедшие в небытие знатность и достаток.

Замакона спешно довершал рукопись, боясь непредвиденных обстоятельств, могущих помешать ему. С собой он решил взять пять груженных золотом единорогов – достаточно, чтобы обеспечить его род на несколько поколений. За четыре года жизни в Цатте он очерствел сердцем и уже не содрогался при виде омерзительных гаа-йоттнов; их, однако, следовало убить и закопать, как только беглецы достигнут земной поверхности. Золото также будет спрятано в тайнике, за которым позднее придет караван из Мехико. Т’ль-Аюбе, возможно, разделит с ним часть богатств, хотя, вероятнее всего, он постарается оставить ее среди равнинных индейцев. Ее внешность не была помехой браку, но кровные узы с цивилизацией Цатта ему ни к чему – в жены он лучше выберет настоящую испанскую леди или, на худой конец, индейскую принцессу достойного земного рода с пристойным прошлым.

Но пока Т’ль-Аюбе нужна как проводник. Рукопись он захватит с собой, вложив в книгу-цилиндр из священного металла Ктулху.

Описание экспедиции приводится в дополнении к манускрипту, дописанному позднее неровными, прыгающими буквами. Тяжело навьюченная кавалькада выступила в путь в час, когда стихла подчиненная жесткому распорядку жизнь города. Замакона и Т’ль-Аюбе, переодетые в рабов, несли мешки с провизией, со стороны выглядя парой чернорабочих, возвращающихся на подворье. Тускло освещенными подземными ходами они добрались до нижнего пригорода Эл’таа и вышли на поверхность среди руин. Преодолев пустынную равнину Ниц, они оказались у подножия холмистой гряды Г’рйан – и там среди спутанных ветвей и кустарника Т’ль-Аюбе отыскала вход в брошенный туннель. Тысячелетия назад отец приводил ее к темному провалу, чтобы показать монумент семейной гордости. Дюжие гаа-йоттны с трудом продирались сквозь шипы и колючки, а один из зверей, выказав крайнее неповиновение, сорвал узду и быстрой рысью устремился обратно в город, унося с собой часть золотой ноши.

Пробираться вверх-вниз по змеистым, с застоявшимся воздухом переходам, куда со времени гибели Атлантиды не ступала человеческая нога, было невыносимо утомительно. Голубые лучи фонарей выхватывали из мрака зловещие барельефы и повергнутые наземь изваяния. Однажды Т’ль-Аюбе пришлось прибегнуть к дематериализации – путь оказался прегражден завалом. Замакона, знакомый с ощущениями, вызываемыми развоплощением, никогда не подвергал разрежению атомы собственного тела. Но каждый житель Цатта, и Т’ль-Аюбе не исключение, веками практиковал это искусство, и двойная метаморфоза целой кавалькады прошла без неприятных последствий.

Продолжение туннеля пролегло в череде сталактитовых пещер и гротов, украшенных старинными орнаментами. С редкими привалами для отдыха беглецы пробирались почти трое суток, хотя Замакона мог ошибиться, рассчитывая путь в земном счислении. Наконец они вошли в узкий коридор, искусственное происхождение которого было неоспоримым. Украшенные барельефами стены после мили крутого подъема завершались парой глубоких ниш по обеим сторонам, из которых холодно взирали друг на друга статуи Йига и Ктулху на приземистых постаментах. С этого места коридор расширялся, образуя круглую залу со сводчатым куполом и пролетом ступеней в противоположном конце. По рассказам отца Т’ль-Аюбе знала, что земная поверхность уже близко, но не могла точно сказать, сколько еще времени займет конец пути. Под сводом залы беглецы устроили свой последний привал в подземном мире.

Несколько часов спустя их пробудил лязг металла и топанье лап единорогов. Голубоватое свечение расползалось из узкого прохода между изваяниями Йига и Ктулху, делая очевидной горькую истину. В городе была объявлена тревога – как выяснилось впоследствии, ее поднял сбежавший гаа-йоттн, – и для ареста беглецов была снаряжена поисковая группа, немедленно отправившаяся в погоню. Сопротивляться вооруженным преследователям было бессмысленно и гибельно. Двенадцать всадников на единорогах с молчаливой учтивостью, не обмениваясь мысленными командами, подняли Т’ль-Аюбе с Замаконой, заставили их сесть на своих животных и сразу же выступили в обратный путь.

Это было унылое и изнурительное путешествие с очередной дематериализацией и рематериализацией возле завала – процедурой тем более угнетающей, что всякая надежда обрести свободу иссякла. Замакона слышал, как обсуждалась потребность расчистить путь – чтобы облегчить несение стражи часовым, которые будут расставлены во всех переходах до самого выхода. Как и предсказывал испанец, подземный мир в любой момент может подвергнуться нашествию извне, когда европейцам станет тесно на обжитых верхних равнинах. Поэтому обычную охрану из живых мертвецов ум-бхи усилит отряд свободных горожан, сосланных на пост за проступки. Меры предосторожности будут поддерживаться до тех пор, пока технологи Цатта не разгадают секрет состава, которым в древние времена замуровывали подземные туннели.

Замакона и Т’ль-Аюбе предстали перед городским судом. Трое гн’агнов, облаченные в желтые с черным одежды, выслушали их показания в роскошном дворце из золота и меди, расположенном среди зеленых садов и фонтанов. Испанец был освобожден из-под стражи, ибо все еще представлял собой ценность. Ему приказали возвращаться в свое жилище к общине; вести прежнюю жизнь, продолжая встречи и беседы с учеными Цатта. Пока он пребывает на территории Кн’йана, на него не распространяются никакие ограничения. Однако новая попытка бегства повлечет за собой более суровое наказание. Замакона почувствовал легкую иронию в прощальных словах главного гн’агна, заявившего, что все гаа-йоттны будут возвращены ему – включая и того, который взбунтовался.

Судьба Т’ль-Аюбе была трагичней. Древнее происхождение усугубляло ее проступок подозрением в государственной измене. Суд приговорил несчастную к показательным пыткам в амфитеатре, чтобы затем в изуродованном и наполовину дематериализованном теле использовать ее в качестве ум-бхи, или оживленного трупа-раба, коего предполагалось установить на охрану выданного туннеля. Замакона испытал угрызения совести, услышав, что бедная Т’ль-Аюбе вынесена с арены обезглавленной и сильно изрубленной мечами и поставлена охранять вершину завершавшего проход кургана. Члены общины известили его, что она стала ночным стражем, в чьи обязанности входило предупреждать о появлении пришельцев световыми сигналами, принимаемыми маленьким гарнизоном из двенадцати мертвых ум-бхи и шести живых, но наполовину дематериализованных свободных горожан, помещавшихся в сводчатой круглой зале. Они поднимались к поверхности, если чужаки проявляли упорство. Днем Т’ль-Аюбе сменял другой страж – живой горожанин, избравший этот пост в предпочтение иным видам наказаний за проступки перед городом. Впрочем, для Замаконы и раньше не было секретом, что за все основные выходы отвечают свободные.

Уклончивые намеки друзей, разговаривавших с судьями, дали ясно понять Замаконе, что в случае еще одной попытки бегства его наказанием также будет охрана ворот. Но на пост он поднимется уже оживленным трупом, причем после истязания в амфитеатре – более жуткого, чем даже то, которому подверглась Т’ль-Аюбе. Его изуродованное тело послужит предупреждением пришельцам и остальным стражам, ибо ему будет поручено обходить дозором всю протяженность туннеля. Пока же он волен поступать как угодно и оставаться свободным и уважаемым горожанином.

Тем не менее Панфил де Замакона не устрашился судьбы, столь ясно начертанной перед ним. Он и не собирался встретить ее, хотя мужественный тон рукописи не вызывает сомнений, что он был бы готов к такой возможности. Последнюю искру надежды в нем пробудили его успехи в искусстве дематериализации. Несколько лет занятий и собственные ощущения во время двух трансформаций в туннеле принесли ожидаемый эффект, и теперь он мог свободно размежевать атомы своего тела, став невидимым и нематериальным.

Именно в таком состоянии, хотя он и затруднялся поддерживать его долгое время, Замакона предполагал подняться на поверхность.

Как только удастся добиться полного овладения телом в разреженном состоянии, путь наверх можно считать открытым. На этот раз он не захватит никакого золота: наградой за бегство будет свобода. Однако он мог дематериализовать и нести с собой рукопись, заключенную в цилиндр из металла Ктулху. Пусть это будет стоить дополнительных усилий, но его рассказ о подземном мире будет подкреплен письменными свидетельствами. Теперь, когда ему был известен путь и тело его находилось в разреженном состоянии, Замакона не видел способа или силы, могущей остановить его. Единственной опасностью оставалось его неумение поддерживать разреженное состояние все время. От этой беды его не избавили никакие занятия. Но почему не рискнуть в игре, где на кон поставлены свобода и жизнь? Замакона принадлежал к достойному дворянскому роду Старой Испании; в его жилах текла кровь конкистадоров, завоевавших огнем и мечом почти весь Новый Свет.

Все ночи после того, как решение было принято, Замакона молил святых об успехе предприятия. Последняя запись в рукописи, которая к концу все больше и больше напоминает дневник, представлена единственным предложением: «Es más tarde de lo que pensaba – tengo que marcharme» – «Уже поздно, пора отправляться в путь». После этого – ничего, кроме версий и таких доказательств, как наличие самой рукописи…

VII

Когда я закончил читать, солнце уже взошло и медленно катилось вдоль небосвода. Включенная электрическая лампа одиноко мерцала на заваленном бумагами столе; я совершенно забыл о времени, разбирая удивительные записи. Мысли мои витали далеко от реалий мира – верхнего мира, как его именовала рукопись. Да, я находился в доме Клайда Комптона в Бинджере, но где скрывалась бездна, из которой на свет Божий возникла моя поразительная находка? Что это – мистификация или хроника чьего-то безумия? И если мистификация, то как долго рукопись покоится в земле: с прошлого года или действительно с начала шестнадцатого столетия? Страницы выглядели пугающе подлинными. Но главное – как объяснить происхождение загадочного цилиндра?

Больше того, в человеческих ли силах столь определенно описать природу кургана, изобрести рациональное объяснение бессмысленной для стороннего наблюдателя смене дневного и ночного призраков, всем случаям болезней и пропаж? Изложенная в рукописи версия выглядела чудовищно правдоподобно, если только возможна вера в невероятное. На подобную мистификацию был способен лишь человек, очень хорошо знавший связанный с курганом фольклор. В изображении подземного общества улавливались нотки социальной сатиры; вероятно, это и в самом деле была искусная подделка. Нечто похожее произошло несколько лет назад в Нью-Мехико, когда некий шутник закопал в глину грубые оловянные крестики, чтобы потом, проведя раскопки, объявить их остатками брошенной колонии средневековых викингов.

Спускаясь к завтраку, я лихорадочно раздумывал, что рассказать Комптону и его матери, да и всем любопытным горожанам, которые уже начали собираться возле крыльца. Все еще словно в тумане, я разрубил гордиев узел, пересказав пару страниц собственного перевода и неуверенно добавив при этом, что едва ли следует доверять истинности находки; вероятнее всего, ее оставил кто-то из прежних исследователей холма. Тут же возражения вызвали форма и металл цилиндра, но в целом собравшиеся, казалось, удовлетворились моими словами, что ужасы кургана и загадочные исчезновения взбиравшихся на него – чей-то злой умысел, не связанный с неоткрытыми подземными расами.

Страхи и сомнения возвратились, когда я предложил добровольцам сопровождать меня к холму. Для полноценных раскопок требовались дополнительные рабочие руки, однако, как и вчера, идея посетить запретное место не стала привлекательнее в умах горожан. Взглянув в сторону кургана, я почувствовал, как по спине у меня пробежали мурашки при виде движущегося пятнышка, каким издали казался дневной страж. Жуткие откровения рукописи сильно поколебали мой скептицизм, и у меня даже не возникло желания поднести к глазам бинокль, чтобы лучше рассмотреть часового. Вместо этого я без промедления выступил в путь – с отвагой, похожей на ту, что иногда переполняет нас в кошмарных снах: разум решительно погружается в дебри ужаса, чтобы поскорее преодолеть его. Мои лопата и кирка оставались там, так что с собой я захватил только саквояж с необязательным снаряжением, куда между делом сунул и цилиндр с рукописью. Может, записки испанца потребуются, когда появятся новые находки, ведь даже самая искусная мистификация нуждается в реальных фактах, чтобы обрести видимость правдоподобия. Пока я располагал в качестве подтверждения лишь цилиндром из неизвестного металла. На сыромятном ремешке у меня на шее висел талисман Серого Орла.

Не глядя по сторонам, я шагал в направлении кургана, и, когда приблизился, на вершине уже никого не было. Взбираясь еле заметной тропкой, я с содроганием размышлял о том, что могло ждать поблизости, если хотя бы доля написанного в манускрипте – правда. В таком случае было логично предположить, что Замакона утратил контроль над своим дематериализованным телом, достигнув границы верхнего мира. Разумеется, его схватила стража: был ли это свободный горожанин, сосланный на пост за проступки, или – сколь горькая ирония! – Т’ль-Аюбе, при жизни помогавшая возлюбленному бежать из Кн’йана, не так уж важно. Во время завязавшейся схватки цилиндр мог незамеченным выскользнуть из рук и пролежать четыре столетия на вершине… Что толку, одернул я себя, раздумывать над тем, чего не было на самом деле. Ведь если во всей этой истории и есть крупица правды, то ужасна судьба, уготованная Замаконе. Отступника вновь материализуют, волокут вниз, в голубой мир, где бросают перед публикой, заполнившей амфитеатр. А там его ждут пытки, гибель и новая жизнь – уже в качестве живого мертвеца, охраняющего туннель.

Если это можно назвать жизнью…

Новое потрясение начисто вымело у меня из головы унылые мысли. Окинув взглядом вершину, я понял, что мои лопата и кирка исчезли. Это было весьма обескураживающее открытие, особенно если учесть откровенное нежелание жителей Бинджера под любым предлогом приближаться к запретному месту. Может, они только притворялись и сейчас вместе с парой неизвестных шутников похохатывают на окраине, глядя, как я в недоумении почесываю затылок? Я быстро поднял бинокль и оглядел толпу, собравшуюся на равнине. Нет, не похоже, чтобы они наслаждались моей растерянностью. Хотя… разве нельзя назвать колоссальным надувательством всю эту шумиху вокруг кургана; мрачную молчаливость индейцев в резервации, несметные мифы и предания? Я вспомнил часового, необъяснимо пропадающего из поля зрения при приближении; вспомнил слова Серого Орла, рассказы Комптона и его матушки, всеобщий страх перед курганом. Пожалуй, рановато объяснять все загадки деревенским розыгрышем. Страх и таинственные исчезновения были самыми неподдельными, однако только деревенский житель был способен тайком прокрасться к кургану и стащить мои инструменты. Возможно, это и в самом деле смешно, просто у меня маловато чувства юмора…

В остальном вершина выглядела нетронутой. Ничего не изменилось за время моего отсутствия – кусты, подрубленные моим мачете, чашевидное углубление в северной части и рыхлые комья земли там, где я саперной лопаткой выкапывал магнетический цилиндр. Полагая мое отступление в Бинджер слишком большой честью для неведомых шутников, укравших мои инструменты, я решил обойтись мачете и саперной лопаткой, лежавшими на дне моего саквояжа. Достав их, я принялся разрывать центр углубления, предполагая, что именно там находится вход в курган. Во время работы я снова ощущал внезапные порывы ветра; как и днем раньше, мои запястья перехватывали и пытались сжать невидимые руки по мере того, как я глубже и глубже вгрызался в пронизанную корнями красноватую почву и черный глинозем. В дуновениях ветра странно подрагивал и бился талисман на моей груди.

Совершенно неожиданно земля подалась у меня под ногами, донося слабое эхо от комьев и пыли, осыпающихся вниз. Порывы холодного ветра и невидимые руки теперь настойчиво подталкивали меня к расползающемуся на глазах отверстию, тогда как я осторожно пятился назад, стараясь не потерять равновесия. Обойдя зияющий провал, я выбрал безопасное место и принялся сильными ударами мачете подрубать удерживающие слой земли корни. Шум падающих комьев усилился, когда поредевший слой дерна начал съезжать в обнажающуюся глубину отверстия. Еще несколько ударов мачете – и он рухнул, с треском обрывая уцелевшие корни и поднимая в воздух столб бурой пыли. Когда пыль улеглась, в лучах утреннего солнца зияла темная дыра по меньшей мере пяти футов в диаметре; вниз вел пролет присыпанных землей каменных ступенек. На меня дохнуло ледяной сыростью, когда я наклонился и заглянул внутрь. Сложив инструменты в саквояж, я достал мощный электрический фонарик и приготовился к победному спуску в открытый мной мир.

Самыми трудоемкими оказались первые ступени: упавший слой почвы поглотил их, вдобавок из темноты непрерывно задувал холодный, пронизывающий ветер. Талисман раскачивался и вращался на сыромятном шнурке, когда я с сожалением оглянулся к овалу света, оставшемуся за спиной. Луч электрического фонаря обежал массивные базальтовые блоки и полустертые изображения, погребенные под мхами и слизью. Признаюсь, я не без удовольствия ощущал вес кольта, который меня заставил взять шериф. Эбонитовая рукоять успокаивающе выглядывала из правого кармана моей куртки. Коридор стал петлять, уходя то вправо, то влево. Комья земли наконец перестали попадаться под ноги. Изображения на стенах обрели отчетливость, и я с непроизвольной дрожью разглядывал жуткие фигурки, похожие на те, что покрывали корпус цилиндра. Порывы сквозняка и невидимые руки ни на секунду не оставляли меня в покое, подталкивая, теребя, раскачивая на плече сумку с инструментами. На одном из поворотов мне показалось, как в луч фонаря ступила какая-то бесплотная фигура, напомнившая стражника на вершине кургана. Опасаясь галлюцинаций, я решил сделать небольшую остановку. Не хватало только дать нервам волю – в момент, когда я стою на пороге величайшего открытия!

Но уже вскоре я пожалел, что выбрал для привала именно то место. Вместо желанного успокоения я пришел в еще большее возбуждение, углядев мелкий предмет, откатившийся к стене несколькими ступенями ниже меня. Вне всякого сомнения, отверстие, через которое я проник под землю, было скрыто от человеческого взгляда многие поколения: на это ясно указывали слой почвы и крепкое переплетение корней растений. Однако вещь у стены едва ли была старше моего поколения! Фонарик, точно такой же, как и мой, лежал у меня под ногами. Бурая ржавчина изъела корпус, стекло потускнело, но ошибиться было нельзя. Спустившись на несколько ступенек, я поднял его и обтер о ткань куртки. К корпусу крепилась никелированная пластина с выгравированными фамилией и адресом; я с замиранием сердца разобрал потемневшую надпись: Дж. К. Вильямс, штат Массачусетс, Кембридж, Сент-Трубридж, 17. Вот и все, что осталось от двух археологов, исчезнувших 28 июня 1915 года. Всего тринадцать лет назад – при том мне пришлось раскапывать пласты за несколько столетий! Каким образом фонарик угодил под них? Может быть, существует еще один выход… или следует принять в качестве объяснения безумную идею о переносе материи усилием воли?

С того момента сомнения и страхи прочно засели в моем сердце. Будто околдованный, я спускался все ниже и ниже по лестнице, казавшейся бесконечной. Зловещие барельефы на стенах пугающе точно воспроизводили подземный мир, каким он описан в рукописи. В первый раз я всерьез спрашивал себя, стоит ли продолжать спуск, не лучше ли будет пойти назад – пока неизвестная опасность не подстерегла меня, как предшественников. Однако колебания были недолги: в моих жилах текла кровь вирджинских искателей приключений, не отступавших ни перед какой угрозой – явной или скрытой.

Ступени пошли под уклон, и я старательно выбирал место, прежде чем ставить ногу. На жуткие барельефы я старался не обращать внимания, но не мог удержаться от дрожи, когда взгляд непроизвольно скользил по ним. Наконец впереди показалась арка, у которой лестница обрывалась, сменяясь огромной круглой залой – в точности соответствовавшей описанию, приводимому в манускрипте Замаконы!

Это и в самом деле была она. Ошибиться было невозможно. И если оставалось место для сомнений, они рассеялись, как только я разглядел противоположный выход из нее. В начале извилистого, узкого коридора находились две ниши, из которых выглядывали уже знакомые изваяния. Темный, покрытый плесенью Йиг злобно уставился на расправившего лицевые щупальца Ктулху – два неземных титана, созерцающие мир с часа его зарождения.

Последующие события таковы, что мне самому в них верится с трудом. Думаю, лучше всего будет ограничиться простым пересказом того, что предстало моим глазам, ибо чудовищность и невероятность увиденного невозможно постичь человеческим рассудком. Мощности моего фонаря недоставало для озарения всей циклопической залы; осматриваясь в незнакомом месте, я провел лучом по стенам. К моему изумлению, зала не пустовала: тут стояла странного вида мебель, пол усеивали груды коробок и мешков, указывавших на недавнее и многолюдное присутствие. Все, что попадало в поле моего зрения, имело вполне обжитой и свежий вид; бессмысленно выглядело предположение о незапамятной древности окружавшего. Оглядываясь вокруг, я заметил одну необычную особенность, отличавшую все предметы, находившиеся в зале. Стоило лучу фонаря задержаться на них, как контуры их словно заволакивало туманом, очертания теряли четкость; и вскоре было нелегко понять, реальные предметы передо мной – или некая их проекция, видимость.

Все это время ветер яростно дул на меня, а невидимые руки неистово трепали амулет, болтавшийся у меня на шее. Дикие мысли и образы носились в моем сознании. Я думал о рукописи и о том, что в ней говорилось о гарнизоне, размещенном в этом месте: двенадцать мертвых рабов и шесть живых, но частично дематериализованных свободных людей – так было в 1545 году, триста восемьдесят три года назад. Что с тех пор? Замакона предсказывал дальнейшую деградацию… отказ от материальности, апатию и упадок… Возможно, воинов гарнизона удерживал талисман Серого Орла: ведь они поклонялись священному металлу Ктулху. Их руки упорно старались сорвать его с моей шеи, чтобы затем… Я с ужасом заметил, что рассуждаю так, будто все написанное в рукописи правдиво. Нет, только не поддаваться панике! Поверить в чужую мистификацию? Нужно срочно взять себя в руки… взять себя в руки… Луч фонаря выхватил из мрака два предмета, совершенно чужеродные остальной обстановке залы. Чем дольше я рассматривал их, тем четче становились их очертания… Тщетны усилия сохранять рассудочность, когда против нее восстают предметы реального мира. Возле стены, приставленные друг к другу, стояли мои пропавшие лопата и кирка. Они все это время стояли здесь, пока я утешал себя мыслью о мистификаторах из Бинджера!

Это открытие стало последней каплей. Гипнотическое влияние рукописи полностью подчинило мои чувства: я различал полупрозрачные силуэты обступивших меня воинов, ощущал их бесплотные выпады. Их лица хранили бесстрастное выражение, а движения отличались потусторонней плавностью. Но еще жутче были другие фигуры – изувеченные, мертвые тела ум-бхи… и жуткие твари с мордами приматов и торчащими изо лба рогами…

Мой настороженный слух уловил тихий шорох: вначале – шум, затем приглушенный топот, приближающийся из темноты и столь же реальный, как и лопата с киркой, стоящие у стены. Тщетно я пытался собрать остатки мужества, чтобы встретить новую опасность. Помню, я лишь не переставая бормотал себе под нос единственную фразу: если оно реально, я могу его убить. Поступь делалась громче и отчетливее, и по ее монотонной размеренности я понял, что это идет мертвец. В тот же миг – о боже! – луч фонаря выхватил его фигуру из мрака. Темный силуэт замер в узком коридоре между нишами с Йигом и Ктулху…

Мне нужно собраться с силами, чтобы рассказать о том, что произошло потом. Лишь испытавший не меньший ужас способен понять, почему я бросил фонарь, инструменты и бежал, не сознавая куда, спотыкаясь и падая в темноте, пока не выбрался на поверхность. Крики и выстрелы со стороны городка подняли меня, когда я лежал на земле, задыхаясь и судорожно хватая ртом воздух. Не знаю, каким образом я очутился снаружи. Наблюдатели из Бинджера сказали, что я появился на вершине после трехчасового отсутствия, шатаясь, сделал несколько шагов – и рухнул как подкошенный. Никто не отважился прийти мне на помощь, однако они попытались поднять меня, крича и стреляя в воздух.

В конце концов это помогло, и когда я пришел в чувство, то почти кувырком скатился по склону, желая побыстрее убраться от зияющего чернотой провала. Фонарь, инструменты и саквояж остались на вершине: легко догадаться, что ни я, ни кто-либо другой не вернулся, чтобы забрать их. Добредя до городской окраины, я не смог решиться и пересказать то, что увидел, отделавшись смутными упоминаниями о барельефах, чудовищных статуях и расшатанных нервах. Я не терял сознания до тех пор, пока кто-то не сказал, что дневной страж объявился на вершине почти сразу же, как я спустился по склону. В этот же вечер я покинул Бинджер и больше никогда не возвращался, хотя мне передавали, что призраки все так же регулярно появляются на вершине, а местные жители боятся к ней приближаться.

Однако теперь я готов рассказать о том, о чем умолчал в тот августовский полдень в Бинджере. Не знаю, как выразить ощущения словами; говорить – одно, видеть – абсолютно другое. Я видел то, о чем собираюсь рассказать. Думаю, вы не забыли старую историю о парне по имени Хитон, который отправился к кургану в один из дней 1891 года, чтобы вернуться ночью спятившим юродивым. Восемь последующих лет он бормотал невнятицу об ужасах, встреченных им, покуда не умер. Чаще всего он любил повторять: этот белый… боже, что они учинили над ним…

Да, я видел то же, что и бедный Хитон. Но я увидел это уже после того, как прочел манускрипт, и поэтому понял больше. Я уже знал имя того, кто повстречался мне в узком переходе. Его появление в зале между двух ниш с чудовищными божествами было частью его обычного маршрута и его проклятьем. Ходячий труп – обезглавленный, лишенный рук и ступней – был поставлен охранять подземные пассажи. Когда-то это существо было человеком; более того – принадлежало к белой расе. Если загадочная рукопись заслуживает доверия, прежде его подвергли истязаниям в амфитеатре, чтобы потом, когда угаснет последняя искра жизни, оживить мертвое тело при помощи управляемых извне импульсов.

На белой, слегка поросшей волосами груди были вырезаны или выжжены – я не стал задерживаться и смотреть – слова на варварском, неуклюжем испанском. По злой иронии чужеземный писец, не знакомый ни с языком, ни даже с латинским алфавитом, избрал именно это наречие. Надпись гласила: «Secuestrado a la voluntad de Xinaián en el cuerpo decapitado de Tlayúbe» – «Волею Кн’йана схвачен обезглавленной Т’ль-Аюбе».