1. «Возможное и необходимое всегда рядом». Большинство американцев требовало реформы американской политической жизни. Реформатор не замедлил явиться. Теодор Рузвельт родился в 1858 году в одной из старейших и самых уважаемых семей Нью-Йорка. Голландская кровь смешалась в нем с кровью французских гугенотов, шотландцев, валлийцев и квакеров Пенсильвании. Его предки служили на различных государственных должностях, но сам он в детстве казался слишком хрупким для жизни, требовавшей бойцовских качеств. Он отличался слабым здоровьем и страдал астмой. Следуя совету отца, он проявил огромную волю и упорство и тренировками развил себе сильное тело. Ежедневные гимнастические упражнения превратили его не просто в крепкого человека, но в спортсмена с железными мышцами. Вопреки своей природе типичного гуманитария, он страстно увлекся боксом, охотой, походами, его влекла любая деятельность, требующая силы и энергии. Едва окончив Гарвард, он решил делать политическую карьеру. Друзья предупреждали, что ему, выходцу из приличной семьи, такая среда покажется грубой, жестокой, а политика, попросту говоря, — «грязным делом». Он ответил, что настоящих лидеров, способных управлять страной, следует искать именно в политических комитетах, а не в салонах «района шелковых чулок»^[114]. А затем активно и смело окунулся в муниципальную жизнь Нью-Йорка.

2. В то время эту жизнь трудно было назвать порядочной. Один сатирик сформулировал это так: «Правительство народа — когда боссы правят в интересах бизнесменов». Рузвельт с группой молодых друзей, энергично взявшись за дело, стал бороться с нарушителями служебного долга, коррумпированными судьями, сенатором Платтом («И я, Платт, тоже»), заправилой республиканской «Машины» в Нью-Йорке. Став уполномоченным по Гражданской службе, затем шефом полиции Нью-Йорка, Рузвельт последовательно проводил чистку администрации, которую возглавлял, и внушал сотрудникам новые и здравые идеи относительно их обязанностей. К ужасу профессиональных политиков, он подбирал себе подчиненных, не обращая внимания ни на их партийную принадлежность, ни на их взгляды. За его интерес к маленьким людям, за его стремление узнать их чувства и нужды его прозвали Гарун аль-Рузвельт. Когда в 1889 году Киплинг послушал, как Рузвельт блестяще выступает в клубе на любую тему, щедро делясь со слушателями многочисленными проектами и мыслями, у него сложилось впечатление, что этот молодой «Тедди» своей энергией способен переделать мир. Но горячность Рузвельта не помешала ему приобрести репутацию успешного администратора, и во время испанской войны Мак-Кинли назначил его заместителем министра военно-морских сил США, где его энергичная деятельность поначалу даже испугала начальство. Его шеф Джон Дэвис Лонг сказал, что новый помощник может спровоцировать куда более опасные взрывы на флоте, чем крейсер «Мэн». К счастью, Рузвельт сам хотел уйти в отставку и отправиться на Кубу как полковник отряда «Мужественных всадников». Он был уверен, что человек, который любит свою страну и надеется в один прекрасный день руководить ею, должен быть готов за нее сражаться. «Эту войну великой не назовешь, — словно с сожалением говорил он, — но другой у нас не было». Благодаря своей отваге он завоевал популярность и по возвращении был избран губернатором Нью-Йорка. На этом важном посту он так сильно раздражал своей независимостью могущественного сенатора Платта, что тот, стараясь избавиться от него, в 1900 году выдвинул Рузвельта кандидатом в вице-президенты. «Вице-президентом? — яростно протестовал Рузвельт. — Я не понимаю, что я смогу сделать. Просто возглавлять сенат и умирать от скуки?» Некоторые из старейших членов партии противились его кандидатуре даже больше, чем он сам. Сенатор Маркус Ханна, босс всех боссов, спросил Мак-Кинли, отдает ли тот себе отчет в том, что может случиться, если «этот чертов ковбой», не дай бог, станет президентом Соединенных Штатов. Когда Мак-Кинли убили, а чертов ковбой стал президентом, сенатору Ханна ничего не осталось, как смириться с ситуацией. Он сделал это весьма корректно. Очень скоро президент стал называть сенатора old boy^[115], а Маркус Ханна обращаться к президенту — Тедди. Будучи великим реформатором, Рузвельт умел идти на уступки, если того требовали высшие интересы. Он стремился противодействовать некоторым злоупотреблениям, но понимал, что сможет сделать это только при поддержке партии, поэтому старался эту поддержку сохранить.

3. Когда в 1908 году Теодор Рузвельт покинул Белый дом, он сказал: «Возможно, другие, жившие в этом доме дольше, прекрасно здесь себя чувствовали, как и я, но наверняка никто в нем не веселился, как мы». Под мы он подразумевал не только себя, но и свою семью. Дети Рузвельта, взгромоздившись на ходули или нацепив роликовые коньки, вихрем носились по священным коридорам, пока президент, такой же юный духом, как его дети, играл в теннис, ездил верхом, брал уроки джиу-джитсу или боксировал с Майком Донованом. И все это без ущерба для работы, поскольку, вопреки легенде, своим физическим достижениям он придавал куда меньше значения, чем кипению мысли и широте своих знаний. Он сразу же стал популярным. Нельзя сказать, что он был демагогом, но он был беспристрастен. Он хотел обеспечить равноценное отношение к square deal[116], как для рабочих, так и для капиталистов. Он хотел превратить Республиканскую партию в партию разума и политического здоровья. Чрезмерный радикализм, по его мнению, отдал бы партию в руки реакционеров. Твердо решив бороться против всемогущества тех, кого он называл «преступниками-богачами», он, однако, не думал и не утверждал, что все богатые люди — преступники. «Среди людей всех национальностей, вероисповеданий и рас есть порядочные люди, а есть негодяи», — говорил он. Он судил людей по их достоинствам и личным качествам, а не в соответствии с классовой принадлежностью или богатством. «Мне было бы жаль потерять президентство, но в сто раз хуже было бы пытаться сохранить его, с одной стороны, не принуждая самых богатых и могущественных людей уважать законы, а с другой — не объясняя рабочим, что зависть — такой же порок, как и высокомерие, и что насильственные преступления будут наказываться так же строго, как и преступления, совершенные на почве алчности». Это отнюдь не сложные мысли, но требуется огромное мужество, чтобы идти по этому серединному пути, на котором политик никогда не найдет поддержки ни у одной из групп своих активных сторонников. Как и предполагал Рузвельт, промышленники осуждали его как социалиста, рабочие — как капиталиста. Он утешал себя, цитируя Линкольна: «Труд предшествует капиталу и не зависит от него. Капитал лишь плод труда и никогда не мог бы существовать, если бы сначала не существовал труд. Труд превосходит капитал и заслуживает гораздо более высокого уважения, но капитал имеет свои права, которые, как и все права, заслуживают защиты…» В принципе, Рузвельт позволил труду и капиталу договариваться между собой. Он вмешивался, когда борьба между ними угрожала государству. Он первым вызвал армию, чтобы подавить забастовку в шахте, и приказал военным распоряжаться там, пока не будет достигнуто соглашение между двумя сторонами. «До тех пор, пока я президент, я хочу, чтобы рабочий чувствовал, что он, как и капиталист, имеет право обращаться ко мне и что двери Белого дома так же широко открываются перед служащими, как и перед президентами крупных корпораций, а может быть, даже шире».

4. В то время, когда Рузвельт пришел к власти, американская общественность с тревогой наблюдала за ростом влияния гигантских корпораций, которому не помешал закон Шермана против трестов. Рузвельт не считал, что размеры корпорации сами по себе предосудительны. Он допускал, что серьезные предприниматели могут получать большие прибыли при условии, что вносят существенный вклад в обогащение страны, но требовал, чтобы они действовали честно, а их конкурентные процедуры были законными. Можно ли, например, согласиться с тем, что трест вынуждает своих работников ломать машины независимой компании? Что железная дорога отдает предпочтение одному нефтеперерабатывающему заводу в ущерб другому? Что сахарный трест подкупает администрацию таможни? Обеспечение правопорядка было делом правительства, и президент следил за этим. Начались судебные преследования самых могущественных компаний — нарушителей закона. А они, придя в ярость, угрожали, что перестанут оказывать финансовую поддержку избирательному фонду партии. Но Рузвельт управлял страной по справедливости, «без страха или пристрастия». Именно Рузвельт инициировал законы о здравоохранении, благодаря которым американские пищевые продукты и по сей день подвергаются самой тщательной проверке. Было введено правило: рекламировать товар можно только за имеющиеся у него качества. Великое и похвальное нововведение. Но когда мода породила целую армию журналистов, которые обличали тресты не в их истинных прегрешениях, а в воображаемых преступлениях, которые они сами же и придумывали, чтобы их запятнать, президент назвал этих писак muckrakers[117] (сборщиками мусора) и обвинил в стремлении разжигать публичные скандалы. Утвердить законное место нравственности в бизнесе было делом благочестивым (и это было целью Рузвельта), но превращать мораль в бизнес — дьявольским занятием, и Рузвельт без стеснения высказывал все, что думает о дьяволе, даже если обнаруживал его в собственном лагере.

5. Поскольку президент любил проводить время на природе и обладал пытливым умом, он прекрасно знал географию и геологию своей страны. Он понимал, что одной из серьезных опасностей, которая угрожала будущему Америки, была безумная расточительность, с которой расходовались природные ресурсы. Угольные шахты и нефтяные скважины казались американцам XIX века настолько неистощимыми, что они даже не пытались ими разумно распоряжаться. Если в каком-то регионе полностью вырубались леса или переставала плодоносить земля, какое это имело значение? Неподалеку можно было найти им замену. Но постепенно оснований для такого оптимизма становилось все меньше. Ежегодно с начала ХХ века вырубка деревьев в лесах в три раза превышала их посадку. Исчезновение лесных массивов изменило режим выпадения осадков, ослабило защиту от ветра и стало причиной разрушительной эрозии огромных территорий. Крупные скотоводы так нерационально обращались с общественными пастбищами, что постепенно уничтожили их. Рузвельт решил: а) сохранить существующее богатство; б) создать новое. Чтобы спасти леса, он включил многие из них в состав охраняемых национальных владений; чтобы спасти пастбища, он заставил платить тех, кто доселе пользовался ими бесплатно. Естественно, подобные меры вызвали шумную ярость и длительное недовольство. В целях создания новых богатств президент стремился орошать засушливые земли и успешно построил плотину Рузвельта на Миссисипи, которая позволила вновь возделывать более семисот пятидесяти тысяч акров[118] земли.

6. Во внешней политике Теодора Рузвельта счастливо сочетались твердость и умеренность. Он говорил: «Все мы знаем поговорку: говорите тихо, но держите при себе большую дубинку, и вы далеко пойдете. Если американская нация будет говорить тихо, но при этом поддерживать высокую боеготовность хорошо оснащенного военно-морского флота, доктрина Монро пойдет далеко». На протяжении всего президентства Рузвельт держал при себе большую дубинку, но прятал ее за спиной, и если говорил твердо, то делал это настолько тактично, что никогда не затрагивал достоинство собеседника. Когда Венесуэла отказалась выплатить часть своих внешних долгов, Германия грозила ответить на это оккупацией. Рузвельт дипломатично дал понять императору Вильгельму II, что, если тот не согласится на арбитраж, американский флот будет противодействовать любой оккупации Венесуэлы. Тогда император Германии, взглянув на вещи более трезво, согласился представить дело в Гаагский суд. Рузвельт публично похвалил его за величие души, не делая ни малейшего намека на большую дубинку и ее возможное применение. Калифорния, выведенная из себя наплывом японских кули, применила к ним меры, не оправданные действующими соглашениями. Рузвельт мягко побеседовал с калифорнийцами о возможных выступлениях федеральных войск, с японцами — о возможных выступлениях военно-морских сил США, и от одних добился отказа от враждебных действий, а от других — ограничения японской иммиграции. «Девять десятых мудрости, — утверждал Рузвельт, — заключается в том, чтобы проявить ее вовремя». И он ее проявлял.

Президент Рузвельт на охоте в штате Колорадо. Фото Гарри Бакуолтера. 1905

Панамский канал. Инженер Филипп Бюно-Варийя за работой. До 1904

7. Панамский канал — один из памятников президентству Рузвельта. В 1888 году французская компания, возглавляемая Фердинандом де Лессепсом, создателем Суэцкого канала, предприняла попытку проложить канал через перешеек, но по техническим, политическим и финансовым причинам потерпела неудачу. Канал так и остался недостроенным. Для Соединенных Штатов он имел огромное значение не только с коммерческой, но и со стратегической точки зрения. Исходя из новых интересов в Тихоокеанском регионе было желательно, чтобы американский флот мог легко перемещаться из одного океана в другой. Во время испанской войны крейсер «Орегон» был вынужден огибать мыс Горн, и продолжительность этого плавания напомнила о необходимости строительства канала. Но договор 1850 года между Англией и Соединенными Штатами был серьезным тому препятствием, поскольку обе державы взяли на себя обязательство не осуществлять односторонний контроль над таким каналом. Джон Хей, посол США в Лондоне, а позднее госсекретарь, попытался добиться аннулирования договора по взаимному согласию и в конце концов добился успеха.

В самих Соединенных Штатах возникло два противоположных мнения относительно строительства канала: одна партия хотела перекупить у Франции концессию на его сооружение, другая предлагала проложить канал на территории Никарагуа. Первый проект (Панама) осуществить было проще всего, но французская компания затребовала сто десять миллионов долларов, а американцы предлагали им всего сорок. Кроме того, государство Панама теоретически входило в состав Республики Колумбия, хотя и было отделено от нее высокими горами. Но Колумбия также предъявляла высокие финансовые требования. Когда в 1903 году французская компания согласилась на предложенные сорок миллионов, то план, связанный с Никарагуа, потерял свою актуальность. Он стал еще более невыгодным, когда юрист «Нового общества Панамы» Уильям Нельсон Кромвель вознамерился сделать щедрое пожертвование в шестьдесят тысяч долларов в фонд Республиканской партии.

8. Французский инженер Филипп Бюно-Варийя, который работал с Лессепсом, приехал в Нью-Йорк и предложил простой способ покончить с растущими требованиями Колумбии. Если в Панаме произойдет революция, если Панамское государство провозгласит себя независимым и предоставит Соединенным Штатам землю, необходимую для строительства канала, то проблема будет исчерпана. Правительство Соединенных Штатов не могло не признать, что подобное решение действительно достойно восхищения, но устами госсекретаря Джона Хея было заявлено, что правительство не может участвовать в столь нестандартных переговорах. «Наша политика в глазах всего мира должна быть, как жена Цезаря, вне подозрений». Однако панамские заговорщики были секретно уведомлены о том, что в случае революции американский флот заблокирует побережье, не допустив высадки колумбийских войск. Отсутствие противника предполагало полную безопасность борьбы. В ноябре 1903 года панамцы восстали, революция свершилась бескровно, возникло новое государство, и американский флот выступил на его защиту. Бюно-Варийя был назначен послом Панамы в США и арендовал зону канала у вашингтонского правительства. Поскольку договор с Англией (договор Хея — Паунсфота от 1901 года) уже проложил этому дорогу, то со стороны других стран протеста не последовало, за исключением Колумбии, с который в итоге удалось все урегулировать за двадцать пять миллионов долларов. «Я получил канал, который Бюно-Варийя принес мне на серебряном блюде», — заявил позднее Рузвельт. Когда некоторые обвиняли эту излишне смелую, на их взгляд, политику и говорили о «вторжении в Панаму», он отвечал, что если бы он придерживался процедуры и консультировался с сенатом, то «у нас было бы много великих речей, полвека дискуссий, а затем, возможно, и сам канал. Я предпочел сначала канал, а потом полвека дискуссий. Теперь, вместо того чтобы обсуждать канал до начала его постройки, что принесло бы немало вреда, обсуждают только меня, и я наблюдаю за этой дискуссией с огромным и благожелательным интересом».

Панамский канал. Шлюзы. 1914

9. Его внутренняя политика честной сделки, его внешняя политика большой дубинки, дух увлекательного приключения, который он вносил в жизнь всей страны, откровенная и наивная радость, которую он испытывал, ведя Америку в band wagon (колеснице славы), явно пробудили к «Тедди» симпатии простых граждан, потому что в 1904 году с большим перевесом голосов он был переизбран на второй срок. Во время этого второго срока его престиж возрос еще больше благодаря его влиятельному участию в мировой политике. Он принадлежал к той породе американцев, которые, видя, что можно действовать по справедливости, как правило, устремляются на помощь слабым. Именно благодаря его действиям в 1905 году был заключен мир между Россией и Японией. В 1906 году на конференции в Альхесирасе он своими энергичными действиями сумел предотвратить войну в Европе. Его политика не всегда была строго конституционной, поскольку иногда, без согласия конгресса, он брал на себя обязательства, рискуя привести страну в состояние войны, но он приучил европейский мир учитывать мощь Соединенных Штатов, и на самом деле, не стремясь к развязыванию войн, он рассеял немало угроз. В 1908 году он с легкостью мог бы пройти на третий срок, но всегда повторял, что не хочет этого, и приложил немало усилий для того, чтобы вместо бессменного Уильяма Брайана избрали военного министра Уильяма Говарда Тафта.

Президент Теодор Рузвельт на экскаваторе во время строительства Панамского канала. 1908

10. Самым очевидным достоинством Тафта в Белом доме была его дружба с Рузвельтом, который сделал его президентом, как в свое время Джексон — Ван Бюрена. Но Тафт был отличным кандидатом с сильными личными качествами. Белокурый гигант, дружелюбный и спокойный, он поражал своим мягким голосом, необычным для такого огромного тела. Благодаря здравому смыслу, доброжелательности и заразительному смеху, от которого он сотрясался, «как блюдо с желе», он добился блестящего успеха на Филиппинах. Друзья звали его Большой Билл и очень любили. Но они не понимали, что, будучи, как и они, «завсегдатаем клубов и джентльменом», он совершенно не подходил для руководства демократией. После инаугурации своего преемника Рузвельт собирался отправиться в длительное путешествие, чтобы не стеснять Тафта, которому, как он считал, можно доверить и пост, и команду. Но не успел бывший президент отбыть, как Тафт, отнюдь не по злому умыслу, а чисто из чувства самосохранения, вспомнил про «старую гвардию». Сразу же после инаугурации Тафта те, кого ему рекомендовал Рузвельт, были сняты с ключевых постов. Когда бывший президент вернулся обратно, поохотясь на диких животных в Африке, став лауреатом Нобелевской премии, получив докторскую степень в Оксфорде и погостив у правителей Европы, его ожидал триумфальный прием в Нью-Йорке и негодование со стороны членов его партии. Все либеральные республиканцы ополчились на Тафта; они обвиняли его в слабости по отношению к трестам, в «долларовой дипломатии», одним словом, обвиняли его в том, что он Тафт, а не Рузвельт.

11. Рузвельт изучил сложившуюся ситуацию. «У Тафта благие намерения, — заключил он, — но они хорошо скрыты». Что делать? Рузвельту было всего пятьдесят два года; он чувствовал себя сильным, как bull moose (лось); испытывал горячее желание еще послужить своей родине и считал, что предложенная им программа реформ далека от осуществления. Когда группа губернаторов предложила ему стать кандидатом в 1912 году, он сперва колебался, а затем согласился. «Поднимаю перчатку!» — сказал он. Тафт был глубоко оскорблен. Как? Его лучший друг пытается лишить его второго срока? Съезд Республиканской партии, на котором верховодила «Машина», выдвинул Тафта, но Рузвельт отошел от них и создал новую партию, именуемую «Прогрессивной», которую в народе прозвали партией лося (неофициальным символом у Республиканской партии был слон, у Демократической — осел). Прогрессивная партия, разумеется, выдвинула своим кандидатом Рузвельта. Разрыв отношений между Тафтом и Рузвельтом стал официальным и вызвал горячие сожаления, поскольку оба они были людьми весьма достойными. Он положил конец политической карьере «Тедди» и вызвал к нему стойкую ненависть республиканцев. Но провал Прогрессивной партии не может заставить нас забыть о важности работы, проделанной Рузвельтом с 1901 по 1908 год. Он помог американцам осознать необходимость помощи бедным, защиты граждан и поддержания порядка в промышленности. За границей он добился уважения к своей стране, не втянул ее ни в какую сомнительную авантюру и утвердил США в качестве мирового арбитра. Это были семь очень напряженных лет.

«И каждый не одну играет роль…» Плакат, посвященный Рузвельту. 1923

Теодор Рузвельт во время предвыборной кампании в Нью-Джерси. Фото. 1912