1. От Гражданской войны до конца века история Соединенных Штатов представляет собой удивительную смесь сатиры и эпопеи. Прославленные имена той эпохи, которые остаются в людской памяти, — это имена не президентов или мыслителей, а имена крупных промышленников. Все, что было совершено, походило на чудо. Менее чем за полвека континент покрылся железными дорогами, был заселен, освоен и стал приносить доход. Но конкистадоры XIX века без зазрения совести нажили немыслимые состояния и относились к служившим им людям как к приложению к машине. Человек в их глазах был средством, а не сутью. Идеализм прошлого не владел их умами; они ходили в церковь, но не верили в Бога; говорили о свободе в дни выборов, но обращались к Конституции только для того, чтобы извратить ее, а к политике — чтобы прикрыть свои сделки; они проявляли мало вкуса и полное отсутствие манер, и ни одна эстетическая мораль не заменила им религиозную нравственность. То было время чудовищно эгоистичных и необыкновенно продуктивных великих личностей.
2. Возможно, их беспощадная сила была необходима, чтобы выковать подобающий инструмент для действия. Но в конце века наступило такое время, когда чрезмерный индивидуализм затруднил жизнь среднестатистического человека. Преуспела ли плутократия в господстве над демократией? Таков важнейший вопрос тех тридцати пяти лет. С 1880-х годов общественное мнение требовало, чтобы деловые люди находились под контролем, а политическая жизнь стала честнее. «Получается, что все искусство управления, — говорил Генри Адамс, — состоит в том, чтобы контролировать людей, столь же далеких от нас социально, как языческие божества, — мы их не знаем, но непременно должны узнать, хотя даже под пыткой они все равно не смогут сообщить нам ничего толкового о политических ценностях». Нередко на выборах реформатор побеждал дельца. Но бывало, и делец на старости лет становился реформатором. Карнеги, Рокфеллер пожертвовали свои состояния фондам, которые отныне будут играть роль в интеллектуальном развитии страны. В каждой из двух партий верх взяло прогрессивное крыло. Популярными стали законы о трестах. И хотя этот период и вызывал беспокойство своей аморальностью, в 1890-е годы много обнадеживающих фактов свидетельствовало о том, что в целом страна остается здоровой. Случались скандалы и злоупотребления, но и то и другое изобличалось. Если зло велико, то исцеление кажется неизбежным. Никто не может требовать совершенства в отношениях между людьми. Разумный гражданин хочет, только чтобы общественные институты позволяли стране слегка выходить из положения равновесия, а затем возвращаться в исходное. Так обстояло дело в Соединенных Штатах.
3. Для Америки это был период исторических столетних годовщин: 1876 год — годовщина Декларации независимости; 1881 год — годовщина осады Йорктауна; 1887 год — годовщина принятия Конституции. Эти вехи позволяли измерить пройденный отрезок времени. То, что в 1776 году еще казалось хрупкой надеждой, смелым замыслом горстки людей, в 1876 году превратилось в гигантскую и процветающую страну, одну из самых могущественных в мире. Конституция, которая так мучительно рождалась в Филадельфии, выдержала испытание столетием и продемонстрировала удивительную молодость. Однако Америки Вашингтона и Джефферсона уже не существовало; на свет явилась Америка Гамильтона, посмертное детище гения, совсем не похожее на то, что представлял себе сам Гамильтон. Бо́льшая часть населения отныне жила в городах. Богатство и роскошь достигли вопиющих размеров. Росло классовое чувство. В Нью-Йорке Четыреста[101] противостояли Четырем миллионам[102]. Как сказал один американский писатель: «Америка Фиска и Гулда, босса Твида и Credit mobilier была не в состоянии соответствовать требованиям разумной цивилизации. Породить таких героев, а затем, сто лет спустя, увязнуть в такой грязи — вот результат великого эксперимента, которым нельзя гордиться». Излишне суровое суждение. Великий эксперимент породил и других героев, не только Фиска и Гулда, другие институты, не только Credit mobilier. Правда состоит в том, что здравая критика стала необходимой, но в американской литературе она еще не нашла ни своих глашатаев, ни средств выражения.
4. Учреждения, основанные в конце XVIII века, еще так или иначе функционировали в конце XIX века. C одной стороны, это было возможно благодаря либеральным традициям, унаследованным Америкой от Великобритании, с другой — благодаря самой Конституции. Первопроходцы Среднего Запада были англосаксонской закваски. Они пестовали свою свободу, верили в свободную дискуссию, в суд присяжных, в принцип: «Нет налогам без представительства». Они принесли из Новой Англии практику городских собраний и упорядоченных публичных дискуссий. Таким образом, Соединенные Штаты имели старый и прочный политический опыт. Сила исполнительной власти и право на внесение поправок позволили мирно провести все необходимые реформы, за исключением рабовладельческой. Оправдание Джонсона избавило конгресс от искушения поставить себя выше закона. Однако некоторые изменения казались необходимыми. В частности, либералы хотели бы, чтобы сенаторы Соединенных Штатов назначались народным голосованием. В соответствии с Конституцией 1887 года выборы сенаторов возлагались на законодателей различных штатов. Косвенные выборы, по мнению отцов-основателей, должны были позволить избирать видных деятелей, освобождая их от популистской демагогии, и большое число сенаторов в конце века составило целую когорту персонажей — истинных Старейшин Республики и посланцев своих штатов еще со времен правления Вашингтона. Но, как замечали их оппоненты, непрямые выборы развязывали руки предпринимателям, которые хотели видеть в сенате слепо преданных им людей. Сенат превратился в «клуб богачей», над которым было почти не властно даже общественное мнение. Трудно сказать, кто был прав в этом споре; в любом случае сторонники прямых выборов набирали силу, и в 1913 году была принята поправка к Конституции, менявшая метод избрания в сенат. В некоторых штатах избиратели также требовали проведения direct primaries[103], то есть права выбирать кандидатов внутри каждой партии вместо того, чтобы голосовать за кандидатов, внесенных в бюллетень «Машиной».
5. Города чудовищно разрастаются. Население Нью-Йорка, которое в 1860 году насчитывало три миллиона восемьсот восемьдесят тысяч человек, достигает семи миллионов двухсот шестидесяти восьми тысяч в 1900 году; Чикаго от пятисот тысяч человек в 1860 году — до миллиона шестисот девяноста восьми тысяч в 1900 году. Миннеаполис, Сент-Пол, Детройт, Кливленд, Милуоки, Колумбус удвоили и утроили число своих жителей. Строители этого нового мира проявляли больше дерзости, чем вкуса. Вычурные дворцы из коричневого камня, которые тогда возводили на Пятой авеню и вдоль Гудзона (Riverside Drive), перегружены бесполезными башенками; они копируют ренессансные замки, итальянские виллы, фламандские ратуши. Их украшает претенциозная резная мебель, излишне пестрые наборные паркеты, непомерно толстые шторы, уродливые безделушки, а также французские и английские картины худших времен. Годкин, основатель еженедельного журнала «The Nation», называет свою эпоху: «время лубочных картинок», и действительно, суровость деловой жизни, нуждаясь в компенсации, пробуждает довольно примитивный сентиментализм. Все женщины начинают вязать крючком. Мебель, предметы и умы затянуты бесполезными чехлами. На собаках вязаные намордники. В 1870 году в Нью-Йорке на 18-й Ист-стрит построен первый многоквартирный дом. Шестикомнатная квартира с ванной сдаются там в аренду по цене от тысячи до полутора тысяч долларов. Большой успех, и здания такого типа будут появляться в огромном количестве.
6. Богатство стало охотнее, чем раньше, выставляться напоказ. Миллион долларов перестал быть чем-то неслыханным. Состояния некоторых финансовых магнатов насчитывали по пятьдесят, даже по сто миллионов долларов. В их домах butler[104], выписанный из Англии, управлял слугами в ливреях и стремился навязать своим хозяевам британские традиции. Леонард Джером устраивал в ресторане «Дельмонико» банкет на семьдесят два человека стоимостью десять тысяч долларов. Столешница представляла собой водную гладь, по которой плавали лебеди, отделенные от гостей золотыми решетками. Сами по себе удовольствия, казалось, не имели границ. Они должны были удивлять. Первые американские цирки были наивными и очаровательными, но, как и все цирки в Европе, имели только одну арену. Тогда Ф. Т. Барнуму пришла в голову идея устраивать представления одновременно на двух цирковых площадках, а затем — даже на трех. Он начал свою карьеру с показа старой негритянки, которая, по его словам, была няней самого Джорджа Вашингтона. Потом продемонстрировал всей стране «General Tom-Thumb»[105] и «шведского соловья», певицу Дженни Линд. Теперь он перевозил the greatest show on earth[106] по железной дороге. Сара Бернар тоже была выпущена на подмостки в США как «величайшая в мире актриса». Рос интерес к театру. В период между 1880 и 1900 годом число актеров увеличилось с пяти до пятнадцати тысяч. «Хижина дяди Тома» и «Две сиротки» приносили целое состояние передвижным труппам. То было время, когда Америка стала раем для европейских виртуозов. Симфонические оркестры рождались в Нью-Йорке (1845), Бостоне (1881), Чикаго (1891). В Нью-Йорке меломаны финансово поддерживали Метрополитен-оперу (1883); каждая известная семья почитала за честь держать там свою именную, передающуюся по наследству ложу, как держала свой экипаж, открытую и закрытую коляски, двухместную карету. Автомобиль в конце века был еще редким новшеством. А Генри Адамс в пятьдесят лет стал торжественно и с огромным трудом учиться ездить на велосипеде.
Нью-Йорк. Пятая авеню и Бродвей. 1884
Здание Метрополитен-оперы в Нью-Йорке. Фото. 1900-е
7. Нищета в некоторых районах больших городов была ужасающей. Благотворительные организации прилагали все усилия не только для того, чтобы помочь несчастным, но и чтобы изучить причины этого бедствия и найти средство исцеления. Были созданы settlements[107] (Генри-стрит в Нью-Йорке, Халл-хаус в Чикаго). Джейн Адамс в Халл-хаусе пыталась поближе познакомиться с семьями, решить их проблемы, завоевать дружбу детей. Повсюду объединялись благотворительные организации. Благочестивые молодые женщины храбро вели кампанию против салунов — рассадников алкоголя и проституции и, несмотря на насмешки пьяниц, вставали на колени прямо на тротуарах у дверей салунов и молились об их закрытии. Woman’s Christian Temperance Union[108] вскоре стал не только молиться, но и действовать. Воздержанию от алкоголя обучали в школах. Этому горячо сопротивлялись противники трезвенности, так называемые мокрые, а также иммигранты со всего мира, которые не хотели отказываться от своих местных привычек. В частности, немцы держались за свое пиво. В 1895 году была образована новая организация «Anti Saloon League of America»[109], которой предстояло приобрести большое политическое влияние. Prohibition Party[110] даже пыталась выставить своих кандидатов на выборах, правда без особого успеха. Однако некоторые пуритане, промышленники, считавшие, что алкоголь вредит работе, и врачи, винившие алкоголизм во многих болезнях, заявляли о своей поддержке полного запрета на спиртное.
8. Америка конца века остается — и в целом хочет остаться — протестантской страной. Но иммиграция значительно усилила влияние католицизма. В 1900 году в Соединенных Штатах проживает от девяти до десяти миллионов католиков (ирландцев, французов, итальянцев, немцев, поляков). В Балтиморе кардинал Гиббонс защищает трудящихся и их профсоюзы. Архиепископ из Сент-Пола Джон Айрленд выступает на всех крупных забастовках. Протестантские церкви не теряют своих прихожан, по воскресеньям их храмы полны, но многие беспокойные умы штудируют противоречия между наукой и религией. Дарвинизм и историческая критика Библии тревожат сыновей пуритан. Эволюционистам разрешено устраивать конференции в Нью-Йорке, это огромное новшество. Некоторые либеральные протестанты теперь видят в Библии лишь прекрасную книгу, имеющую высокую поэтическую и моральную ценность. В нескольких колледжах увольняют профессоров за преподавание новых доктрин. Агностик полковник Ингерсолл публично критикует Священное Писание, его доктрина гласит: «Я не знаю. Я не противоречу. Я не верю». Новые секты: теософы, Христианская наука — находят много приверженцев. В 1895 году в Бостоне построена церковь Христа-Ученого. Тайные общества, направленные против католиков и евреев, возрождаются на Юге и на Западе. Количество евреев, приписанных к синагогам, в конце века достигает почти миллиона. Рычаги контроля в большинстве профессий, а особенно в образовании, остаются в руках протестантов.
Итальянские иммигранты рядом с их лачугами на Джерси-стрит в Нью-Йорке. 1897
Бездомные дети греются над вентиляционной решеткой в трущобах Малбери-стрит в Нью-Йорке. 1895
9. В период с 1865 по 1900 год число учащихся в государственных начальных школах увеличилось с шести до шестнадцати миллионов, в High Schools[111] — от ста тысяч в 1878-м до пятисот тысяч в 1898-м. Как только у штатов появляются финансовые средства, они открывают университеты. Среди богатых распространяется мода делать королевские подарки старым частным колледжам. Заметно растут пожертвования Гарварду, Йелю, Принстону. Что же касается начального образования, тут еще предстоит сделать многое. Учителям платят очень мало. Их среднемесячное жалованье в конце века составляет сорок пять долларов для мужчины, тридцать восемь — для женщины. Их социальный и моральный статус оставляет желать лучшего. Здесь не хватает традиций, которые в Европе превратили образование в отлаженную систему, установившуюся на основе многовекового опыта, и к тому же слишком часто ярые приверженцы новых методов подвергают программы резким переделкам. Что же касается послешкольного образования, то тут происходит огромный прогресс. Повсюду открываются публичные библиотеки. Первые из них, такие как бостонский «Атенеум», сперва были клубами, и для вступления туда требовалась частная подписка за триста долларов. Но Эндрю Карнеги пожертвовал шесть миллионов долларов библиотекам, и многие люди стали ему подражать. Города предоставляли кредиты. Серьезные журналы: «Harper», «Atlantic», «Monthly», «Scribner» — определяют настроения и вкусы публики. Движение «Лицей» организует конференции[112]. Каждое лето на берегу озера Чаутауква, недалеко от Нью-Йорка, собирается свободный университет под открытым небом, где взрослые могут освежить, дополнить или даже начать свое образование. Все больше и больше любознательность и желание учиться становятся американскими добродетелями.
Ученики школы для бедных в Нью-Йорке. Фото. 1888
10. В начале этого периода по-прежнему главенствуют Уолт Уитмен и Марк Твен. После них в литературе почти не встретить великих имен. Сам Уитмен, непоколебимый энтузиаст, признает свое разочарование: «Я утверждаю, что хотя наша демократия Нового Света достигла великих успехов… в материальном развитии, в достижении обманчивого, поверхностного культурного лоска, — эта демократия потерпела банкротство в своем социальном аспекте, в религиозном, нравственном и литературном развитии…»[113] Да, в Позолоченном веке есть свои мыслители. В философии за мистицизмом трансценденталистов следует реализм прагматиков. Уильям Джеймс, Чарльз Пирс, Джон Дьюи превращают правду в «рецепт», который должен быть принят, если он успешен. Детерминизм ученых порождает пессимизм, сильно отличающийся от романтических надежд первой половины века. Среди романистов Брет Гарт и Джек Лондон отражают авантюрную сторону Запада; Хэмлин Гарленд пишет эпопею о первопроходцах. Уильям Дин Хоуэллс представляет традицию Востока, традицию мудрого и крепко сколоченного романа. Генри Джеймс, хоть и очарован европейской культурой, остается оригинальным в своей медленной и скрупулезной манере письма, даже более американской, чем кажется ему самому. Экзотическое дерево, выкопанное и пересаженное под другие небеса, если расцветет, все равно будет цвести теми же цветами.
Класс английской школы в Бостоне. Фото. 1893
Джек Лондон. Фото. 1900-е
Брет Гарт. Фото. 1890
11. У писателей и ораторов Позолоченного века было больше читательниц и слушательниц, чем читателей и слушателей. Американец XIX века «делает» доллары, а его жена, у которой больше свободного времени, просвещается. Американских женщин уважают и лелеют в их стране, их благосклонности добиваются французские и английские аристократы. В 1895 году граф де Кастеллан женился на Анне Гулд, а герцог Мальборо — на Консуэло Вандербильт. К концу века рождаемость снизилась: от четырех детей на семью в 1890 году до трех в 1900-м. Получить развод трудно, и случаются они довольно редко. В 1887 году в США на сто тысяч жителей приходилось двадцать семь разводов в год, в 1897 году — шестьдесят два. В 1880 году работали два с половиной миллиона женщин, в 1900 году — почти шесть миллионов. Им были доступны многие профессии: продавщицы, секретарши, журналистки, врачи, но на женщин, воспользовавшихся правом работать, все еще смотрели с недоумением. С конца XIX века в Соединенных Штатах остро стояла проблема домашней прислуги, возможно, из-за кампаний по борьбе с рабством, а также и потому, что свободные граждане Америки не любили домашний труд. В результате у работающих матерей семейства вошло в привычку разогревать дома содержимое консервных банок. Возникало все больше женских клубов: книжных, художественных, музыкальных, спортивных. Гарриет Бичер-Стоу, Джулия Хау, Луиза Олкотт агитировали за избирательное право женщин. В конце века американка гораздо более независима, чем англичанка или француженка. Уже процветают женские колледжи: Вассар, Барнард, Смит, Уэллсли, Брин-Мор.
Учащиеся частной женской школы в Вашингтоне. Фото. 1900-е
12. К этой «эпохе лубочных картинок» принято относиться весьма сурово. Легко и, действительно, справедливо критиковать безнравственность ее деловых людей, продажность ее политиков, несовершенство ее социальных законов или уродливость ее моды. После Гражданской войны в Америке окончательно исчез целый мир, и выживший потомок пуритан-основателей чувствовал себя в новой Америке менее комфортно, чем только что прибывший сюда иммигрант из Киева или Неаполя. Отсюда сожаления и упреки. Не следовало забывать, что родился другой мир. За эти тридцать лет лихорадочного труда страна была полностью оснащена. И это должно было устранить неравенство во многих сферах. Благодаря мощной промышленности стало возможным сгладить разницу в уровне жизни. Отныне серийное производство одежды позволяло мужчинам и женщинам со скромными средствами одеваться почти так же, как и богатые люди, и ежегодно следовать моде. Универмаги сделали доступным для масс почти все, что когда-то предназначалось лишь привилегированным. Все, что создавала культура 1865–1900 годов, было безобразно. К концу века в Америке появился великий скульптор Сент-Годенс и талантливые архитекторы. В 1893 году в Чикаго открылась выставка в честь четырехсотой годовщины открытия Америки, она потрясла самобытных архитекторов своим классицизмом, но вызвала у среднестатистического американца желание жить в городах с лучшей планировкой, среди парков и садов. Фермер со Среднего Запада почувствовал вкус к комфорту, который смог бы себе теперь позволить, поскольку с 1894 по 1900 год его ежегодно ждали хорошие урожаи, которые будут приносить хороший доход. Население в целом участвует в росте благосостояния страны. Теперь реформаторы будут справедливо утверждать, что в распределении этого богатства слишком велика роль капитала. «По мере усложнения современной жизни усиливается ощущение, что свободу и возможности, предоставленные человеку, может защитить только государственный контроль. Условия жизни в Соединенных Штатах не настолько плохи, чтобы социалисты или коммунисты приобрели здесь большую поддержку народа. Но большинство американцев считает, что необходим разумный социальный контроль, чтобы, с одной стороны, сдерживать беспринципный индивидуализм, а с другой — государственный патернализм».
Темнокожие работницы швейной фабрики в Нью-Йорке. Фото. 1900-е
