1. Казалось вполне возможным, что мало-помалу приток людей, заполонивших в течение нескольких десятилетий долину Миссисипи, распространится на весь континент. Ни Мексика, ни Испания не были настолько сильны, чтобы сдержать такое нашествие. Но даже в самих Соединенных Штатах оно встретило сопротивление, поскольку вопрос расширения территорий был связан с проблемой рабства, этим гнойником, разъедавшим всю страну. «Компромисс Миссури» (рабство к югу от 36°30′, свобода на севере) был временным выходом; глубинное зло не было искоренено. Почему в XIX веке оно стало острее, чем в XVIII? Да потому, что в XVIII столетии многие южане, и среди них даже самые выдающиеся, временно мирясь с таким институтом, в целом его осуждали. Вашингтон и Джефферсон, будучи рабовладельцами, выступали противниками рабства; Джон Рэндольф отпускал своих рабов на волю. Но зачастую, иногда бессознательно, доктрины искажаются во имя высших интересов. Впрочем, к концу XVIII века произошло незначительное событие, которое впоследствии должно было изменить на Юге и интересы, и мысли: Эли Уитни изобрел gin^[24].

2. Это изобретение превратило хлопок в основную, почти единственную сельскохозяйственную культуру Юга, сделавшую необходимым и возможным использование труда огромного числа рабов. Экономическая слабость рабства до того времени была связана с обязательным надзором, неумелостью рабов и их неспособностью к адаптации. Но в хлопководстве работа была несложной, механической, велась круглогодично, наблюдение за исполнителями не представляло сложности, поскольку хлопчатник — растение невысокое. Раб, содержание которого стоило примерно двадцать долларов в год, обходился намного дешевле, чем наемный работник. Кроме того, с 1800 года число рабов удваивалось каждые двадцать лет: в 1850 году оно должно было достигнуть трех миллионов двухсот тысяч. Цены на живой товар тоже возросли. Молодой негр в 1780 году стоил двести долларов, в 1818 году — уже тысячу, а в 1860-м — от тысячи трехсот до двух тысяч. В 1850 году стоимость совокупного числа рабов оценивалась в шестнадцать с четвертью миллиардов долларов. Это было одним из главных богатств Юга, впрочем почти единственным, поскольку стоимость земель, оскудевших от выращивания монокультуры, резко падала. С 1808 года был введен запрет на ввоз рабов, и они стали цениться еще выше. В некоторых поместьях Виргинии, хотя их владельцы это отрицали, занимались «разведением» людей на экспорт в другие штаты. Таким образом, мало-помалу южане дошли до того, что начали искренне защищать институт рабства, казавшийся им необходимым для существования.

3. Люди неизменно находят моральные уловки, дабы оправдать выгодное для себя поведение. Рано или поздно должны были появиться апологеты или теоретики рабства. Некий Томас Р. Дью, профессор, получивший образование в Германии, усвоил там идею, что неравенство — суть основа общества. «Это естественный и божественный порядок, — поучал Дью, — когда существа, наделенные высшими способностями и, соответственно, высшей властью, контролируют и используют тех, кто обладает низшими способностями. То, что одни люди обращают других в рабство, — это закон природы, точно так же как, следуя законам природы, одни животные поедают других». За проповедь этой весьма своевременной философии Дью был назначен президентом (ректором) Колледжа Уильяма и Мэри. Другой приверженец рабства, Харпер, опубликовал «Записки о рабстве». Он утверждал, что если содержать раба как подобает, то ему не причиняют зла: «И впрямь, у раба нет никакой надежды улучшить свою участь, но, с другой стороны, он ничем не владеет и не может ничего потерять. Белая женщина будет обесчещена дурным поведением, черная — не будет, поскольку ее ребенок — не бремя, а бесплатное приобретение для ее хозяина. Распутство среди рабов не заслуживает более резкого определения, чем просто людская слабость». Разумеется, у Харпера были иные представления о правах человека, чем у Джефферсона. Он утверждал, что при рождении люди не могут быть ни свободными, ни равными; что законы созданы для того, чтобы поддерживать, а не стирать различия, и если существуют обязательства по отношению к рабам, то для их выполнения требуются рабы. Сам Кэлхун, вице-президент Соединенных Штатов, напоминал о том, что греческая демократия, основанная на рабовладении, является образцом для всего западного мира. «Я считаю рабство благом, — говорил он. — Не существовало еще такого богатого и цивилизованного общества, в котором одна его часть не жила бы за счет труда другой!» Во времена Джефферсона с рабством мирились; во времена Кэлхуна его превозносили.

4. Эти утешительные парадоксы были благосклонно восприняты плантаторами. После чтения романов Вальтера Скотта Юг переживал период увлечения рыцарством. Тогда и сложился образ феодального и рыцарского Юга, который надлежало защищать от варваров-янки. На вершину пирамиды вознеслись владельцы более сотни рабов. Они (общим числом около двух тысяч) образовывали союз, привлекавший своим щедрым гостеприимством, понятием чести, куртуазностью, преклонением перед женщинами. Ниже стояли двести тысяч собственников, имевших от двадцати до ста рабов; за ними — триста тысяч, у которых было от десяти до двадцати невольников, а дальше — миллион четыреста тысяч, которые содержали от одного до десяти рабов. На границе «хлопкового пояса» жили «бедные белые», имевшие от одного до трех рабов или вообще ни одного, но часто они тоже причисляли себя к институту богатейших плантаторов. Престиж аристократов был, как и в Англии, дорог средним классам, поэтому cotton snobs[25] в помыслах или надеждах приобщались к великолепию самых прекрасных плантаций, наслаждались изяществом подобной жизни, любили свой Юг и ненавидели янки. Сами чернокожие с уважением и восторгом говорили о больших домах, о Massa[26] и его семье. В этом снисходительно настроенном обществе церковь закрывала глаза на печальные стороны рабства, и светские моралисты улыбались, когда такие плантаторы брали в любовницы хорошеньких мулаток. «Разве в Книге Бытия Ной не обрек всех чернокожих детей Хама на вечное рабство? Разве патриарх не выказал волю Создателя?» Полоса земли, пригодная для выращивания хлопка, тянулась от штата Южная Каролина через Джорджию и Алабаму до Миссисипи. Здесь было царство хлопка, здесь формировалась плутократия, старавшаяся подражать изысканному образу жизни старинных провинций. По берегам «Отца Вод»[27] среди дубов и магнолий вырастали прекрасные особняки. Виргиния больше не входила в «хлопковый пояс» (Cotton belt), но продавала ему табак, рабов и виски, и их интересы совпадали. Кроме того, во всех южных штатах проворные политики манипулировали общественным мнением в пользу рабства.

Отель «Ниантик» в Сан-Франциско в 1850 году — бывшее китобойное судно. Гравюра. 1850

Публичная продажа рабов. Гравюра. XIX век

5. Привычка притупляет чувствительность. Плантаторы не видели ужасов рабства, подобно тому как промышленников Севера не волновало зло, порожденное детским трудом. Сознавая, что под другими небесами их «особый институт» вызвал бы чудовищные порицания, плантаторы отличились на этот счет особой чувствительностью и раздражительностью. Но могло ли устройство мира, в котором они родились, казаться им несправедливым? Милосердные плантаторы, а таких было немало, любили своих негров и старались их просвещать. Например, Томас Дабни разрешал своим невольникам отдыхать в субботу днем и говорил, что «за пять с половиной дней можно выполнить больше работы, чем за шесть». Он ежегодно вручал премии лучшим из них. Другие рабовладельцы сочиняли инструкции для управляющих своими плантациями, предполагая, что создают образчики милосердия и мудрости: «Наказания не должны быть ни жестокими, ни чрезмерными, ибо низко и бесчеловечно, рассердившись или разгневавшись, хлестать негра плетью… Я желаю, чтобы неграм проповедовали Евангелие… Это должно происходить по воскресеньям… Мой долг — обеспечить спасение душ тех, кто от меня зависим…» Другой плантатор писал: «Я содержу за свой счет хорошего флейтиста, и в субботу с вечера до полуночи он играет для моих негров… Я также приглашаю для них достойного проповедника». Еще один высказывался таким образом: «Больные невольники должны быть объектом особого внимания… Если раб умирает, нужно выбрать время для похорон. В этот час следует прекратить работу, чтобы все негры с плантации могли в них участвовать». Но иностранные визитеры не испытывали такой же восторг от этого особого общественного устройства. Использование кожаных плеток было фактом, и раб не мог избежать этого несправедливого наказания, ибо свидетельство черного против белого не принималось. «Все негры, которых мы видели, — писал один англичанин, — похоже, недоедают, одеты в лохмотья и живут в ужасных условиях… Даже преступники содержатся в тюрьмах лучше, чем эти люди, единственным преступлением которых является более темный, чем у их хозяев, цвет кожи». На самом деле среди чернокожих, так же как и среди белых, существовало деление на классы. Слуги, рожденные в доме хозяев, воспитанные вместе с их детьми, были цивилизованными, и с ними хорошо обращались. Рабы, жившие в городе, тоже имели определенную свободу и даже иногда право работать не на хозяина, а на себя. Самая тяжелая участь досталась рабам на плантациях, и два других класса относились к ним свысока. Не исключено, что условия жизни этих рабов на фермах были лучше, чем у рабочих на Севере. Но Северу об этом не было известно, а если бы и рассказали, никто бы ни за что не поверил.

Джон Стобарт. Ганнибал — городок на берегу Миссисипи. Литография. XIX век

6. На Севере рабство заметно теряло популярность, поскольку мораль и интересы были там заодно. На небольшой ферме в Новой Англии, где работа отличалась большим разнообразием, рабский труд был неприменим. Избирательное право, предоставленное Югу для репрезентации рабов, которые в действительности вообще не участвовали в голосовании, возмущало своей чудовищной несправедливостью. Один владелец пятидесяти рабов имел тридцать один голос. Это было абсурдно. Иммигранты из Ирландии, Шотландии, Германии, только недавно прибывшие из Европы, считали рабство архаичным и варварским институтом. Север решил не допустить, чтобы в стране господствовали рабовладельческие штаты, составлявшие большинство. По мере присоединения новых штатов начинались разногласия между Севером и Югом. Если Миссури требовал разрешения вступить в Союз как рабовладельческий штат, то Север настаивал на том, чтобы для поддержания баланса власти предварительно был присоединен свободный штат Мэн. Постепенно страсти накалялись. До 1820 года на Юге разрешалось причислять себя к противникам рабства. Некоторые южные сообщества даже собирали деньги и отсылали рабов назад в Африку! Но начиная с 1820 года давление со стороны плантаторов, экономическая необходимость и ожесточение, вызванное критиками с Севера, сделали свое дело: для южан стало опасным высказываться против рабства.

Рынок рабов. Гравюра. 1861

7. Среди северных борцов с рабовладением следует различать два течения: противники рабства и аболиционисты. Противники рабства враждебно относились только к самому институту рабства и расширению его масштабов; аболиционисты пошли дальше и требовали освобождения всех невольников. Квакер из Нью-Йорка по имени Бенджамин Ланди в 1820 году начал яростную кампанию за постепенную эмансипацию рабов. Он обошел пешком многие штаты. Почти повсюду к нему присоединялись женщины и создавали общества по борьбе с рабством, которые они из предосторожности называли «читательскими кружками, дамскими клубами, лекционными группами». В 1820 году Ланди познакомился с молодым печатником из Бостона Уильямом Ллойдом Гаррисоном и так успешно просветил его, что ученик стал радикальнее своего учителя. С помощью только одного чернокожего работника Гаррисон писал, составлял, набирал и издавал газету «The Liberator» («Освободитель»), которая ратовала за немедленную отмену рабства. Он писал в своем отрывистом, энергичном и эмоциональном стиле: «Я не желаю ни думать, ни говорить, ни писать о рабстве в умеренных выражениях. Нет и еще раз нет! Разве можно советовать человеку, у которого горит дом, спокойно кричать: „Пожар!“… Я буду жестоким, как истина, и непримиримым, как правосудие… Бездействие этого народа способно согнать статуи с их пьедесталов или поднять мертвых из могил…»

8. К несчастью для Гаррисона, начало его кампании совпало со страшным побоищем в Виргинии, где черные убили шестьдесят белых. Поскольку Нат Тернер, раб, возглавивший этот мятеж, умел читать, то аболиционистскую литературу, и в частности газету «The Liberator», обвинили в подстрекательстве. Были приняты очень строгие законы, еще больше ограничивавшие положение черных — и рабов, и свободных. Даже в Массачусетсе «порядочные люди» не одобряли обличительных речей Гаррисона. Он сам признавался, что на Севере его ожидало гораздо более сильное противодействие, чем на Юге. В Бостоне на него нападали на улице, а Чарльз Самнер, известный противник рабства, сказал, что «горстка бостонских аболиционистов нанесла больше вреда борьбе с рабством, чем все их враги, вместе взятые». Непримиримость способна разрушить самые справедливые начинания. Такие достаточно разумные люди, как Дэниел Уэбстер, осуждавшие рабство, признавали, что для Юга существует экономическая и политическая проблема, которую нельзя решить несколькими оскорбительными фразами. Конечно, весьма прискорбно, что в белое общество было ввезено несколько миллионов черных, но что сделано, то сделано. Сожаление или обвинение — это не решение вопроса. Хлопок нужно сажать и собирать. Уэбстер считал, что рабство для Юга было «бедствием, а не преступлением», и полагал, что если освободить негров, то пришлось бы найти какой-то способ компенсации для плантаторов. Подобное благоразумие могло только возмутить праведных аболиционистов… Им говорили, что в любом случае следует соблюдать Конституцию, которая гарантирует свободное пользование всеми формами собственности. «Конституция, — отвечал Гаррисон, — всего лишь пакт с дьяволом и соглашение с адом!» И он публично сжег экземпляр этого дьявольского документа. Возможно, то был эффектный театральный жест, но отнюдь не проявление разумной политики. Бостонские толпы неоднократно пытались повесить Гаррисона на огромном вязе в парке Коммон, но всякий раз его спасало вмешательство мэра.

9. Многие северяне, не одобрявшие необузданность аболиционистов, тем не менее защищали их права американских граждан. Когда в 1836 году представители Юга приняли решение о том, что палата представителей больше не будет рассматривать петиции относительно рабства (так называемое gag rule — правило кляпа), старый Джон Куинси Адамс, бывший президент, в то время член парламента, не утративший смелости и воинственности, сражался за свободу внесения петиций, используя все средства, накопленные за свою политическую карьеру. «Я считаю эту резолюцию, — сказал он, — прямым нарушением Конституции Соединенных Штатов, правил этой палаты и прав наших избирателей». Он поднял такую бурю, что его оппоненты даже угрожали ему исключением и тюрьмой. Его спасли только преклонный возраст и почтение, которое, несмотря ни на что, внушал бывший президент. Эта невероятная ярость обнажила силу кипевших страстей. В стране царила атмосфера гражданской войны. Вопрос о рабстве будоражил даже умы тех, кто до этого вел себя вполне разумно. Увеличение владений Соединенных Штатов могло и должно было быть желанием всего общества. Но какими будут новые территории — свободными или рабовладельческими? Не изменится ли с их присоединением сознание большинства в сенате? Дух партии на какое-то время взял верх над национальным духом.

Квакер-аболиционист Бенджамин Ланди. Литография. 1847

Объявление о продаже рабов в Джорджии. 1860

Ужасная резня в Виргинии, иллюстрация реального события в Саутгемптоне, «когда пятьдесят пять его жителей (в основном женщины и дети) были бесчеловечно убиты чернокожими». Гравюра. 1831

Аболиционисты Уэнделл Филлипс, Уильям Ллойд Гаррисон и Джордж Томпсон. Фото. 1851

Аукцион рабов в Чарлстоне. Гравюра. 1853