1. Впервые в Белый дом вошел человек, не принадлежавший ни к виргинской династии, ни к династии Адамсов. И народ встретил его ликованием. Накануне инаугурации к столице устремились полчища поклонников и сторонников нового президента. Основной контингент обеспечивали все штаты Юга и Запада. Некоторые приезжали, чтобы попросить для себя должность как компенсацию за помощь в избирательной кампании; большинство — чтобы увидеть Джексона и шумно рукоплескать ему. Высокий рост, непринужденные манеры, печать страдания на красивом лице этого старого воина придавали президенту особую величественность. Когда Chief Justice ^[9]Маршалл, ненавидящий все то, за что ратовал Джексон, привел его к присяге и поднес к его губам Библию, по людскому морю прошел трепет волнения и восторга. Потом к президенту хлынула толпа, где смешались «государственные мужи и конюхи, аристократки и прачки, белые и черные», и все они устремились следом за ним в Белый дом, где должен был происходить традиционный прием. И тут началась «вакханалия». Столы с прохладительными напитками брались штурмом, пали поверженными метрдотели, под ударами выпачканных грязью башмаков ломались кресла. Столько рук жаждало пожать руку Old Hickory^[10], что ему пришлось пуститься в бегство и скрыться. Перепуганные женщины прыгали из окон. Чтобы освободить помещение, толпу старались выманить в сад, поставив на лужайках огромные чаши с апельсиновым пуншем. Когда оргия завершилась, Белый дом напоминал римские палаццо после нашествия варваров. «Разбитый фарфор стоимостью в несколько миллионов долларов, расколотое стекло и кровоточащие носы, отнюдь не в единственном числе, свидетельствовали о свирепости битвы». Одна из присутствовавших, миссис Гаррисон Смит, провела параллель с толпой, грабящей Тюильри во времена Французской революции. Но такое сравнение было нелепым: посетители Белого дома были друзьями, пусть даже излишне порывистыми, но отнюдь не бунтовщиками, и Джексон в глубине души не испытывал недовольства случившимся.

2. Джексон любил народ, но не на расстоянии, как любят его богатые либералы, а так, как любят его выходцы из народа. Нищета, выпавшая на долю его близких, положение его матери, фактически прислуги, помогли ему понять унижение и обиды бедного люда. Он был подлинным представителем не только мелких фермеров Запада, но и рабочих из штатов Восточного побережья, где на заводах после войны 1812 года вырос пролетариат, большую часть которого составляли иммигранты. В Нью-Йорке, Филадельфии и Питтсбурге все рабочие, обладавшие правом участвовать в выборах, были ярыми сторонниками Джексона. Как и они, Джексон ненавидел монополии, экономическое неравенство и хитроумные финансовые уловки. Как первопроходец, а позднее — их адвокат, он мог наблюдать, насколько Восток держит под своей властью Запад. Играя на ценах, деловые люди из Бостона или Филадельфии могли дешево купить продукты, произведенные в Теннесси, а продукты из Массачусетса или Пенсильвании продавать по самым высоким ценам. Джексон полагал, что он обязан помешать этому.

3. Первая проблема, которая стояла перед новым президентом, — формирование кабинета. С выбором госсекретаря сомнений не возникало. Своим избранием Джексон был обязан Ван Бюрену, а тот был прирожденным лидером. В нем одном соединились философ, государственный деятель, светский человек и руководитель избирательной кампании. Элегантность одежды и речей, тонкий ум, блестящий дар занимательного рассказчика, смесь доброжелательности и цинизма принесли ему прозвище Американский Талейран. Друзья называли его «Маленький Ван» или «Маленький маг» и обожали его. Враги упрекали его в том, что он дружит со всеми подряд, но уже само это обвинение говорило совсем о другом. Массы сразу же невзлюбили его как сторонника Джексона, но «маленький Ван» надеялся, что, поразмыслив как следует, американский народ изменит свое отношение. Он сразу же принял предложенную ему должность, но пожалел о своем решении, когда узнал, кто будет его коллегами. Отобранные Джексоном кандидаты не достигали даже среднего уровня, это был «наименее интеллектуальный кабинет из всех когда-либо существовавших». Кроме самого Вана и, возможно, Итона, остальные, те, кто считались официальными советниками президента, на самом деле были ими только на словах. По всем серьезным вопросам Джексон обращался к группе людей, которую его противники именовали «кухонным кабинетом», туда входили журналисты из Теннесси, такие как Кендалл, и личные друзья Джексона, к примеру майор Льюис, проводивший президентскую кампанию. Льюис испытывал безоговорочное восхищение Джексоном, которое так ценят великие люди, и он один умел перевести на общедоступный язык экспансивные черновики своего патрона. Скоро в Вашингтоне уже стали поговаривать о том, что президентом, а значит, и всей страной руководит «кухонный кабинет». Это было далеко от истины: Джексон обладал железной волей и поступал только так, как считал нужным.

4. Сторонники ждали должностей. Но, как говаривал другой президент, чиновники умирают редко и никогда не уходят в отставку. Джексон решил «вычистить авгиевы конюшни», то есть уволить ряд противников своей партии. Из шестисот двенадцати назначений, сделанных предыдущей администрацией, двести пятьдесят были упразднены. В шестистах почтовых отделениях появились новые начальники. У Джексона на этот счет не было никаких колебаний; он не считал ни что государственная должность должна порождать право на нее, ни что для таких несложных профессий, как почтальон или таможенник, необходим профессиональный опыт. «Именно чередование партий на рабочих местах упрочит наши свободы», — утверждал он. Ему часто ошибочно приписывали знаменитое изречение: «Доспехи врага принадлежат победителю» — на самом деле это сказал сенатор У. Л. Марси из Нью-Йорка. Но сам Джексон не видел причин, почему бы государственные должности не могли служить наградой за помощь в избирательной кампании. Как внедрять новую политику, если чиновники остаются верны старой? Джексон собирался бороться с властью денег и полагал, что обязан убрать тех, кто поставлен именно этой властью. На фронтире он видел, как многие соседи, не имеющие никакой специальной подготовки, становились школьными учителями, судьями, чиновниками. Он искренне верил в то, что нет незаменимых людей и что верный сторонник Джексона будет гораздо успешнее служить на почте, чем приверженец Адамса или Генри Клея. За первый год его президентства с помощью «системы зачистки» было уволено примерно две тысячи чиновников.

Бенджамин Уэст Клайнединст. Инаугурация Эндрю Джексона. Рисунок. Конец XIX — начало XX века

5. В ходе выборной кампании у президента и вице-президента сложились хорошие отношения. Кэлхун считал, что в 1832 году может стать достойным преемником Джексона, и эта надежда приносила умиротворение его беспокойному сердцу. Он встревожился, когда в окружении президента начали поговаривать о втором сроке, а затем и вовсе пришел в ярость, когда в качестве потенциального президента стали называть Ван Бюрена. Отныне дьявольская ловкость «Маленького мага» не давала Кэлхуну покоя, и отношения между ними обострились. Рассорить Кэлхуна и Джексона было первейшей задачей друзей Ван Бюрена, чему способствовала история с Пегги Итон. Итон, сенатор, а позднее военный министр, женился на Пегги О’Нил, дочери хозяина трактира, в котором они с Джексоном когда-то останавливались. Великосветские столичные дамы относились к ней с презрением и обвиняли в сожительстве с Итоном еще при жизни ее первого мужа, который позже покончил с собой. Жены других членов кабинета отказывались принимать ее у себя. Джексон, как прирожденный рыцарь, ее защищал. Миссис Джексон, память которой он чтил, была подругой Пегги, кроме того, он считал, что дело Пегги точно характеризует высшее общество. Он потребовал, чтобы жены всех, кто имеет отношение к администрации, прекратили гонения на Пегги, но потерпел поражение. Миссис Кэлхун явила собой пример неповиновения, чем настроила президента против своего супруга. Ван Бюрен, напротив, будучи вдовцом, благосклонно принимал у себя чету Итон, чем, соответственно, добился еще большего расположения суверена. Поскольку атмосфера заседаний кабинета становилась совершенно невыносимой, Ван Бюрен проделал хитрый маневр — подал в отставку, что позволило президенту распустить кабинет. Секрет такого маневра «Маленького мага» состоял в том, что он сам подумывал о кресле президента и знал, что Джексон настроен враждебно к любой кандидатуре из своего кабинета. Джексон назначил его послом в Англии. Теперь дорога к Белому дому была для него открыта.

Джон Кэлхун. Фото. 1834

Маргарет (Пегги) Итон. Фото. 1834–1835

6. Джексона и Кэлхуна разделяли более серьезные политические разногласия, чем дело Пегги Итон. После принятия палатуции наиболее спорным вопросом были соответствующие права штатов и федерального правительства. Мог ли штат не исполнять закон, принятый конгрессом? Мог ли штат, не соглашаясь с федеральной политикой, выйти из Союза? Положение о законном отделении было поддержано северными штатами в те времена, когда они не одобряли «войну господина Мэдисона»; теперь это положение поддержала Южная Каролина, которая отвергла «Тариф мерзостей»[11]. Сам Кэлхун, вице-президент Соединенных Штатов, выступал за так называемую доктрину «нуллификации»: поскольку Союз представлял собой соглашение между суверенными штатами, каждый из этих штатов обладал правом решать, является ли действие конгресса конституционным. Весьма опасная доктрина. Джексон — патриот и националист — осуждал ее. Кэлхун — «ходячая теория» — был горячим ее сторонником. Он говорил, что желает увидеть на своем надгробии одно-единственное слово: Нуллификация. Многие южные штаты эту доктрину одобряли и надеялись заручиться поддержкой Западного побережья. Восточные штаты оказали сильное противодействие легализации федеральным правительством продажи свободных земель по низкой стоимости. Почему? Потому что миграция на Запад грозила оттоком населения с Востока и лишила бы производителей необходимой рабочей силы. Этот конфликт между западными и восточными штатами подсказал сторонникам Кэлхуна действенный компромисс: Запад поможет Югу бороться против тарифов, а Юг поможет Западу бороться против Новой Англии.

7. Вершиной ораторского искусства в этом споре стали знаменитые дебаты Хейна — Уэбстера, в ходе которых два выдающихся оратора изложили сенату свои диаметрально противоположные взгляды на Конституцию. Дэниел Уэбстер, представитель восточных штатов, был прекрасным адвокатом, природа наградила его массивной головой, блестящими «черными как ночь» глазами и, в зависимости от обстоятельств, то громовым, то бархатным голосом. В начале своей карьеры, когда Восток склонялся к сепаратизму, Уэбстер защищал права штатов. Потом, в то же самое время, что и его компатриоты в Новой Англии, он стал националистом. Его амбиции не уступали его таланту. «Я еще ничего не свершил, — говорил он своему другу. — В тридцать лет Александр завоевал мир, а мне уже сорок…» И хотя из-за тщеславия его речи иногда казались напыщенными, он умел пробудить в слушателях сильные эмоции, а в свои лучшие минуты мог быть даже величествен. Его противник Хейн не обладал подобными талантами, но отличался большим изяществом мысли. Каждый из них произнес серию речей. Слушателей с каждым разом все прибывало, и к дверям сената выстраивались длинные очереди. Хейн обвинил Новую Англию в «секционализме»[12], а Уэбстер блестяще ее защищал: «Господин президент, я не стану восхвалять Массачусетс, он в этом не нуждается. Он перед вами. Взгляните и судите сами. Вот его история, мир знает ее наизусть… Вот Бостон и Конкорд, Лексингтон и Банкер-Хилл, вот победоносные имена, которые останутся навеки…» Его главной темой была защита Союза: «Конституция позаботилась о разделении власти между федеральным правительством и штатами. Если есть сомнения, то только Верховный суд должен решить вопрос об отделении. Ни один штат не имеет права отменить федеральный закон, ибо, если один-единственный штат один-единственный раз посмеет присвоить себе это право, Союзу придет конец».

8. Заключительная часть его речи стала в Соединенных Штатах классикой: «Когда мои глаза в последний раз обратятся к солнцу, позвольте им не увидеть, как его лучи сияют на оставшихся жалких осколках того, что некогда было славным Союзом, — на разделенных, не пришедших к согласию, воюющих между собой штатах, на стране, раздираемой гражданской войной и политой братской кровью! Пусть лучше мой затухающий и слабый взор созерцает славное знамя Республики, отныне знакомой и почитаемой во всем мире, пусть ее оружие и ее трофеи сверкают своим подлинным блеском, пусть ни одна из его полос не будет стерта и запятнана, ни одна из звезд не потускнеет, а в качестве девиза пусть звучит не жалкий вопрос: „Во имя чего все это?“ — и не устрашающие, безумные слова: „Сперва Свобода, затем Союз“, а негаснущие светящиеся буквы, начертанные на всей его поверхности, лучащиеся в его широких складках, парящих над сушей и над морем, на всех ветрах и на небесных просторах, выражающие то, что дорого каждому американскому сердцу: Свобода и Союз, отныне и навеки, единые и неделимые».

9. Но фигуры речи не решают экономических проблем. У Юга были законные основания быть недовольным «Тарифом мерзостей». Постоянный рост производства хлопка снижал на него цены, тогда как тариф, без конца повышаемый по требованию северных производителей, увеличивал стоимость изготовленных товаров. Разорение плантаторов грозило перерасти в восстание. И если для Севера и Запада Союз превратился бы в средство эксплуатации Юга, то Юг отменил бы несправедливые законы и при необходимости вышел бы из Союза. Кэлхун иногда говорил, что президента Соединенных Штатов по примеру Рима можно было бы заменить двумя консулами: одного назначал бы Север, другого — Юг. Джексон решил подавить этот подспудный бунт. В апреле 1830 года, когда и президент, и вице-президент присутствовали на банкете по случаю дня рождения Джефферсона, в момент произнесения тостов Джексон встал и, глядя Кэлхуну прямо в глаза, выкрикнул: «Наш Союз!.. Он должен быть сохранен». Один из присутствующих так описывает эту сцену: «Объявление военного положения в Южной Каролине и приказ об аресте Кэлхуна не произвели бы большего впечатления. Смех стих. Не добавив больше ни слова, президент поднял свой бокал, что означало, что этот тост пьют стоя. Кэлхун встал вместе с другими гостями. Бокал в его руке дрожал… Когда все уселись на свои места, он медленно и неуверенно предложил второй тост: „Союз!.. Вот самое ценное, что у нас есть после свободы“. Потом добавил: „Мы должны помнить, что спасти его можно, лишь уважая права штатов и поровну распределяя блага и бремя Союза“». Кэлхун проявил храбрость и присутствие духа, но президент обладал силой и готов был ею воспользоваться.

Эндрю Джексон и его кабинет министров. Сатирический рисунок. 1836

Эндрю Джексон, седьмой президент Соединенных Штатов. Монета в один доллар

10. Не было никаких сомнений в том, что Джексон решил подавить любые попытки сепаратизма. Дискуссии он признавал до тех пор, пока они оставались на уровне теорий. «Но, — говорил он, — если прольется хотя бы одна капля крови, то первый попавшийся мне на пути человек будет повешен на первом же попавшемся дереве». Один сенатор добавил: «Когда Джексон говорит о повешении, нужно идти за веревкой». Но Кэлхун и его сторонники так прочно заняли свои позиции, что было нелегко отправить их в отставку. Когда в 1832 году Джексон утвердил новый протекционистский тариф, Конвент Южной Каролины объявил этот закон недействительным и не имеющим обязательной силы для штата, его должностных лиц или граждан. И если федеральное правительство намеревается применить силу, чтобы провести этот закон в жизнь, то Южная Каролина сочтет себя полностью независимой от Союза и наделенной правом действовать как суверенное государство. Уже начали чеканить медали: Дж. К. Кэлхун, первый президент Конфедерации южных штатов.

11. Джексон был не из тех, кто терпит подобные угрозы. Он отдал приказ флоту приготовиться к отправке эскадры в Чарлстон, укрепил форты и объявил, что «будет защищать закон во имя Всемогущего Бога». Энергичное заявление президента отвечало Постановлению о нуллификации: «Я считаю себя вправе аннулировать закон Соединенных Штатов, признанный государством несовместимым с существованием Союза, противоречащим букве Конституции… и разрушительным для великой цели, во имя которой был создан этот Союз». С этого момента в стране неминуемо развязалась бы гражданская война, если бы хитроумный кандидат в президенты Ван Бюрен не сообразил, что подобные препирательства, разделявшие демократов, могут повредить его кандидатуре на выборах. Генри Клей, который был не прочь лишить Джексона легкого и блестящего успеха, Кэлхун, не желавший вооруженного восстания, и, конечно же, Ван Бюрен трудились сообща, чтобы прийти к компромиссу. Генри Клей, искушенный в этом вопросе, поставил на голосование закон, который на десять лет устанавливал постепенное снижение шкалы тарифов. Юг согласился. Обе стороны праздновали победу, что всегда свидетельствует об успешности договора. Но Джексон, которому не было присуще столь же сильное, как Генри Клею, стремление к компромиссу, считал, что решение конфликта всего лишь отложено. «Тариф, — писал он другу, — был лишь предлогом; их истинная цель: Конфедерация Юга. Следующим предлогом будет вопрос о рабстве».