1. Гентское мирное соглашение совпало с концом целой эпохи. В Соединенных Штатах и Европе ХIХ век начался в 1815 году. В ХVIII веке абстрактные доктрины о человеке столкнули между собой во всех странах мира Гамильтонов и Джефферсонов. А начиная с 1815 года и дальше кого вообще волновали понятия универсального человека или естественного закона? Западный мир вступил в эпоху национализма. В ХVIII веке американцы азартно делились на приверженцев Англии и сторонников Франции. А с 1815 года все они, без исключения, становятся адептами Америки. Европа интересовала их лишь в те времена, когда боролась за свою политическую философию. Но как могло волновать жителей Кентукки или Огайо соперничество династий или колониальные устремления старых европейских держав? Теперь, более чем когда-либо, Соединенные Штаты чувствовали себя автономными и независимыми. Во время войны на Востоке были созданы различные отрасли промышленности, Юг вновь разбогател за счет разведения хлопка; на Западе целый континент дожидался того времени, когда мог доказать свою значимость. Единство страны обеспечивалось ее общим процветанием. Это наиболее ярко проявилось в двух выборных кампаниях преемника Мэдисона, его госсекретаря Джеймса Монро. В 1816 году за Монро голосовали все штаты, за исключением трех: Массачусетса, Коннектикута и Делавэра. В 1820-м он был избран единогласно за вычетом одного-единственного голоса, который не поддержал его исключительно из принципа и затем, чтобы Вашингтон остался единственным президентом, избранным на этот пост единогласно. Неужели на смену партийной или фракционной борьбе пришла эпоха национального единения? В течение нескольких месяцев в это легко было поверить.

Джон Вандерлин. Портрет Джеймса Монро, пятого президента США. 1822

2. От этого единения больше всех выиграл Монро. Как Джефферсон и Мэдисон, он тоже был из Виргинии, но ни Восток, ни Север не держали против него зла.

«Он настолько честен, — говорил о нем Джефферсон, — что даже если вывернуть его душу наизнанку, то все равно не сыщешь в ней пятен». Он был добросовестным, скромным, одетым по старинке: шелковые панталоны, туфли с пряжками. Адамс описывал, как он «в полночь при свете лампы изучает законы природы и законы наций». Монро прошел инаугурацию, как и подобало, в восхитительный ясный день. В своей речи он говорил о «счастливом положении страны и о растущей гармонии взглядов, которой пронизан наш Союз». Теперь американцы любили друг друга. Или, по крайней мере, так казалось. Программы были уже не фракционными, а национальными и даже националистическими. Была сформирована армия из десяти тысяч человек с двумя дивизионными генералами, включая Эндрю Джексона; новые военные корабли пополнили флот. Республиканцы (в частности, на Западе) вернулись к осуществлению проектов Александра Гамильтона. Внезапно признав деятельность центрального правительства, они создали второй Банк Соединенных Штатов (лицензия первого истекла в 1811 году); чтобы помочь молодым промышленникам Востока, они проголосовали за протекционистскую пошлину; чтобы удовлетворить своих западных избирателей, нуждавшихся в транспортных средствах, начали строить дороги и каналы, которые «свяжут между собой все штаты республики», а заодно и обогатят покупателей земель. Таким образом, республиканцы, переодетые в федералистов, противопоставили старой колониальной системе Англии то, что они называли американской системой. Идея была проста: отныне Америка может и должна обходиться собственными силами. Новая Англия производила промышленные товары, необходимые Югу и Западу, а фермеры находили рынки сбыта своей продукции в промышленных штатах. Американская система была временно принята всей страной. Монро посетил бывшие федералистские провинции; теплота приема доказала, что все обиды давно забыты. В одной бостонской газете написали, что эта поездка открывает «эру доброго согласия». Это выражение так понравилось президенту, что он с тех пор часто его цитировал.

3. Естественно, мысль о том, что «американская система» может удовлетворить всю Америку, осталась лишь прекрасной мечтой. Интересы фракций по многим вопросам оказались диаметрально противоположными. И Юг, и Восток стремились к торговле с новыми западными штатами и яростно боролись за нее. Естественным доступом к этому региону была река Миссисипи. В начале века новое изобретение — пароход — увеличило доходность торговли. В 1807 году, ко всеобщему удивлению, Роберту Фултону удалось подняться на нем вверх по Гудзону до Олбани. Это была настоящая революция. До того времени плоскодонные суда, обеспечивавшие сообщение между Новым Орлеаном и Питтсбургом, поднимались вверх по течению на Миссисипи и Огайо дорогостоящим методом буксировки. На это уходило три или четыре месяца, и пассажиру такая поездка обходилась в сто шестьдесят долларов. Как только пароходы стали достаточно мощными, чтобы идти против течения, цена такого путешествия упала до тридцати долларов. С 1825 года на Миссисипи было уже сто двадцать пять пароходов — впечатляющих плавучих дворцов. Для борьбы с Новым Орлеаном у восточных портов был лишь один способ: открыть прямое сообщение с Великими озерами. Тогда они могли бы взять в свои руки торговлю в северной части новых штатов. Этой надобности отвечал канал Эри, протянувшийся от Буффало на озере Эри до Олбани на реке Гудзон. Он был построен штатом Нью-Йорк и открыт в 1825 году его губернатором Клинтоном, чтобы символизировать слияние вод. Губернатор торжественно вылил ведро с водой из озера Эри в Гудзон в порту Нью-Йорка. Успех канала был грандиозным. Стоимость перевозки тонны груза из Нью-Йорка в Буффало сократилась со ста долларов до пяти, а время в пути — от двадцати дней до шести. Таким образом, было обеспечено процветание Буффало, отныне крупного перевалочного порта на озере Эри, между Детройтом и Нью-Йорком. Ютика, Сиракузы, Рочестер, Буффало, Кливленд, Детройт, Чикаго вступили в период экономического бума. Кроме того, этот канал значительно облегчал защиту северной границы страны. После такого успеха каждый восточный порт хотел иметь свой собственный канал и соперничать с Нью-Йорком. Но преуспеть в этом удалось не всем, поскольку они столкнулись с конкуренцией нового вида транспорта: железной дороги.

Фасад здания второго Банка Соединенных Штатов в Филадельфии. Гравюра. Ок. 1816

Джон Уильям Хилл. Вид на канал Эри. 1829

Погрузка хлопка на пароход. Гравюра. Ок. 1870

4. Президент Монро твердо решил не брать на пост госсекретаря представителя Виргинии. Иначе Восток и Запад обвинили бы его в том, что он пытается упрочить виргинскую династию. Но Генри Клей ожидал этого предложения и был глубоко уязвлен, когда назначение досталось Джону Куинси Адамсу. Однако выбор оказался удачным. Джон Куинси обладал пуританской стойкостью, гордостью, присущей всем Адамсам, некоторым знанием Европы и был просто создан для того, чтобы представлять Америку во времена национализма. Его отношения с Англией были простыми. Буря 1812 года очистила атмосферу. Сорок девятая параллель стала границей между Канадой и Соединенными Штатами вплоть до Скалистых гор, и было решено, что район Орегона в течение десяти лет будет совместно эксплуатироваться обеими странами. Оставалось решить острые вопросы с Испанией. Во Флориде власть теоретически принадлежала Испании. Однако, ослабленная в Европе, она с трудом поддерживала порядок в своих колониях, где нашли убежище индейцы-грабители и, считая себя здесь в полной безопасности, совершали оттуда набеги на Джорджию. Во время одной победоносной вылазки против индейцев-семинолов генерал Джексон продолжал преследовать неприятеля на территории испанской Флориды и повесил там двух английских подданных, сообщников индейцев. Испания выразила протест; Монро и его кабинет министров втайне одобряли действия Джексона, но опасались войны, вызванной нарушением границы без полномочий от конгресса; Джон Куинси Адамс при поддержке французского министра Ида де Невилля смог проявить одновременно и свою энергию, и способность к примирению. Он сказал испанцам: «Наведите порядок у себя дома или продайте его нам». Король Испании Фердинанд в конце концов согласился продать Флориду Соединенным Штатам за пять миллионов долларов. В тот вечер Джон Куинси Адамс возблагодарил «Создателя, дарующего нам все блага».

Джордж Кэтлин. Портрет Оцеолы, вождя семинолов. 1838

5. Но вся испанская империя Америки грозила распасться. Во время оккупации Испании Наполеоном Южная Америка фактически получила свободу; она торговала напрямую с Соединенными Штатами и с Англией, которая никак не могла простить Испании ее монополию на торговлю с Южной Америкой и изо всех сил старалась распространить на этом континенте идеи свободы и сепаратизма. Возвращение к власти короля Фердинанда VII в 1814 году положило конец этим мечтам о независимости; в 1816 году король Испании восстановил большую часть своей империи. Но несколько борцов — Хосе де Сант-Мартин, Боливар, О’Хиггинс — оказали сопротивление, сражались и основали три республики: в Венесуэле, Чили и Рио-де-ла-Плата. Как и Генри Клей, многие американцы восторженно отреагировали на эти события, они видели в этом «славное зрелище, когда восемнадцать миллионов человек воюют за то, чтобы разорвать оковы и освободиться». Зато негодовали монархические правительства Европы, входившие в Священный союз, и на конгрессе в Вероне (1822) даже говорили о помощи королю Испании в борьбе за возвращение его колоний. Англия, стремившаяся удержать свои рынки и к тому же не одобрявшая политику Священного союза, предложила Соединенным Штатам присоединиться и вместе выступить против любой интервенции в Южной Америке. Монро и Джон Куинси Адамс считали, что независимость южноамериканских республик весьма желательна, но не собирались идти на риск и защищать ее с оружием в руках. «Ради спокойствия как Европы, так и Америки европейская и американская политические системы должны быть, насколько это возможно, отделены друг от друга».

6. Адамс не боялся Испании, даже если бы она восстановила свою власть в Южной Америке; уже многие века она оставалась спокойным соседом. Но он боялся, что если она потеряет свою империю, то будет вытеснена на Американский континент более сильной, а значит, и более опасной державой. Русский царь проявил странную заботу, предложив Соединенным Штатам место в Священном союзе, но Россия, оккупировавшая Аляску, поговаривала о колонизации западного побережья Американского континента. Англия также имела свои, не совсем понятные, виды на это побережье, что не нравилось американцам. «Вы требуете Индию, — говорил Джон Куинси Адамс британскому послу, — вы требуете Африку… Похоже, на земном шаре не осталось ни единого уголка, на который вы не претендовали бы» Но, с другой стороны, Англия и США боялись, что Испания уступит Кубу Франции в знак признательности за оказанную ей поддержку. В 1823 году Каннинг предложил Соединенным Штатам совместную декларацию, в которой оба англосаксонских государства должны были признать, что отказываются от завоевания бывших испанских колоний, но не останутся равнодушными в том случае, если эти колонии будут переданы другим державам. Джон Куинси Адамс не одобрил идею совместной декларации, которая, казалось бы, снова включала Америку в один из европейских лагерей. Он сумел убедить Монро провозгласить декларацию принципов, но сделать это от своего имени.

7. Содержание послания к конгрессу от 2 декабря 1823 года позже назвали «Доктриной Монро», но по сути это была доктрина Адамса. Она гласила:

а) американские континенты отныне не должны рассматриваться как объект будущей колонизации со стороны любых европейских держав;

б) Соединенные Штаты никогда не будут принимать участия в войнах европейских держав, касающихся их самих;

в) с другой стороны, они не могут быть равнодушны к тому, что произойдет в Америке, и любая попытка монархических держав распространить свою политическую систему на любую часть этого полушария будет рассматриваться как представляющая опасность;

г) Соединенные Штаты не будут вмешиваться, чтобы лишить какую-либо европейскую державу уже существующих колоний или зависимых территорий;

д) любая интервенция против независимости южноамериканских республик будет считаться недружественной.

Доктрина не была агрессивной по своей сути. Желание не допустить вмешательства других держав в дела Южной Америки предполагало, что Соединенные Штаты и сами не станут прибегать ни к каким аннексиям. В глазах Джона Куинси Адамса и Монро это была не доктрина, а декларация, связанная с конкретными и актуальными событиями. Лишь позднее этот документ превратился в хартию внешней политики страны.

8. Доктрина Монро была одним из проявлений национализма, который затем сформировал страну из созвездия штатов. Доктрина Маршалла, сделавшая Верховный суд хранителем и толкователем Конституции, явилась другим проявлением укрепления центральной власти. В 1801 году Джон Адамс назначил Джона Маршалла верховным судьей, и благодаря твердости характера и ясности интеллекта он возглавлял Верховный суд в течение тридцати пяти лет. Родившись, как и Джефферсон, на западе Виргинии (они приходились друг другу кузенами), он был наделен той же очаровательной простотой манер, но исповедовал иные политические взгляды. Джефферсон читал Руссо; Маршалл, когда читал, что случалось весьма редко, читал Попа. Веря в необходимость укрепления Союза для борьбы с центробежными силами фракций, он постарался сделать так, чтобы Верховный суд, стоящий выше президента и выше конгресса, стал инструментом объединения. Согласно Конституции на суд возлагалась задача по надзору за соблюдением законов, но что мог сделать суд, если закон, за который проголосовали штаты или конгресс, покажется ему противоречащим Конституции? Имел ли он право объявить такой закон утратившим силу и отказаться применять его? В соответствии с доктриной Джона Маршалла, это было не только правом, но и обязанностью суда. Его теория, которая получила название judicial review (судебный надзор), предоставляла огромную власть Верховному суду. Она сделала его третьим по значимости политическим собранием государства, что требовало от президентов чрезвычайной осмотрительности в выборе судей, которые осуществляли такую власть. Конфликт между Джефферсоном и Джоном Маршаллом стал острым и неразрешимым. Но в конечном итоге этот конфликт оказался весьма полезным для страны. Каждый из этих двоих ограничивал власть другого, и из их борьбы взошли ростки мудрости.

Джон Куинси Адамс, шестой президент США. Гравюра XIX века

Эшер Браун Дюран. Портрет Джона Маршалла, министра юстиции США. 1833

9. Первым потрясением оказалось дело «Мэрбери против Мэдисона», позволившее Джону Маршаллу возвысить судебную власть. Мэрбери был мировым судьей округа Колумбия, одним из «полуночных назначенцев» Джона Адамса. Госсекретарь Мэдисон отказался выпустить патент, подтверждающий назначение судьи на должность в соответствии с Judiciary Act 1789 года. Маршалл решил, что Закон о судоустройстве 1789 года противоречит Конституции. «Конфликтующие с Конституцией законодательные акты не являются законами… В компетенцию и обязанности судебной власти входит разъяснение того, что такое закон». Джефферсон, обеспокоенный подобными утверждениями, пытался расправиться с Маршаллом, объявив импичмент Чейзу, одному из членов Верховного суда, но не смог добиться обвинительного приговора от сената, и уже после ухода Джефферсона, в президентство Мэдисона и Монро, Маршалл продолжил свое дело, столь же великое, как дело отцов-основателей, поскольку именно он придал Конституции почти священную власть. В деле Маккалоха против Мэриленда вопрос заключался в том, имеет ли право штат Мэриленд облагать налогом банковские билеты, выпущенные Балтиморским филиалом Банка Соединенных Штатов. Маршалл показал, что, если законы вступают в противоречие с Конституцией, они могут быть отменены Верховным судом. Национальное правительство не было создано штатами и не поддерживалось ими; оно возникло непосредственно из народа, и нет ничего выше воли народа. Наконец, в деле «Trustees of Dartmouth College versus Woodward» («иск Дартмутского колледжа против Вудворда») он поддержал неприкосновенность контракта, запретив штату Нью-Гэмпшир вносить изменения в первоначальный устав колледжа. Это было очень значительным решением, поскольку оно защищало многие частные организации от законодательных злоупотреблений. Рассказывали, что к концу жизни Джон Маршалл стал самым реакционным человеком в Америке. Возможно, так и было, но за свою долгую судебную карьеру он сумел внушить своей стране уважение к законности, лежащей в основе любой свободы.

Хлопковая плантация на Юге. Очистка хлопка-сырца с помощью машины. Литография XIX века с рисунка Уильяма Шеппарда

10. В эту эпоху добрых чувств, национализма и единства осталась только одна тема — рабство, которая могла привести нацию к глубокому расколу. К моменту революции оно, казалось, было обречено. Экспортные плантационные культуры, которые до сих пор выращивались на Юге, — табак и бобы индиго — больше нельзя было прибыльно продавать. Огромные угодья оставались невозделанными. Рабы остались не у дел. Либеральные плантаторы предлагали полностью отменить рабство. Хлопок, который в конце XVIII века изготавливали только в Англии, теперь научились прясть и ткать на высокопроизводительных станках. Неужели его нельзя разводить в США и получать доход? Климат на Юге был действительно благоприятным для этой культуры, но производство требовало настолько трудоемкой и дорогостоящей процедуры отделения хлопкового волокна от твердых семян (джинаж), что цена становилась запредельной. Раб с трудом мог очистить не больше одного фунта сырья в день. Таким образом, плантации продолжали хиреть, когда в 1793 году молодой студент Эли Уитни из Вестборо, штат Массачусетс, проводя каникулы на Юге, услышал об этих трудностях и придумал одну машину. Он рассказал о ней интенданту из семьи Грин, у которых жил, и ему заказали построить ее. Когда опробовали эту машину, которую мог привести в действие всего один человек, оказалось, что она заменяет пятьдесят человек. Благодаря этому простому изобретению культура хлопка стала прибыльной и начала развиваться с невероятной скоростью. В 1791 году Соединенные Штаты экспортировали девятнадцать тысяч двести фунтов хлопка; в 1809–1810 годах — девяносто три миллиона фунтов плюс шестнадцать миллионов фунтов хлопка для мануфактур Соединенных Штатов. Эта культура стимулировала участие рабского труда. Требовалось круглогодично использовать рабочую силу, выполняющую простые операции; плантации было легко контролировать из-за небольшой высоты растения. С этого момента количество рабов быстро возросло (шестьсот девяносто восемь тысяч рабов в 1790 году, четыре миллиона в 1860 году). Их цена тоже выросла: до появления машины Уитни один раб стоил триста долларов, после автоматизации производства — восемьсот, а в 1860 году цена одного невольника достигает двух тысяч долларов. Для плантаторов Юга рабы стали не только формой собственности, имеющей огромную ценность, но и необходимым условием обогащения. В Южной Каролине, штат Джорджия, король Хлопок правил и командовал политикой не меньше, чем экономикой.

11. Северные штаты, которые осудили и отменили у себя рабство, с большим недовольством наблюдали за тем, как Юг с начала революции пытается заполучить двадцать дополнительных мест в конгрессе, чтобы представлять чернокожее население, которое вообще не участвовало в голосовании. При принятии в Союз новых штатов большое внимание уделялось соблюдению общего баланса между рабовладельческими и свободными штатами. Огайо и Вермонт, свободные штаты, уравновешивали рабовладельческие штаты Кентукки и Теннесси. Разделительная полоса между этими двумя типами штатов проходила там, где прежде была граница между Мэйсоном и Диксоном, отделявшая Пенсильванию от Мэриленда и шедшая дальше на запад по течению Огайо. Во время покупки Луизианы плантаторы перевозили туда своих рабов. Были созданы новые штаты — и рабовладельческие, и свободные, но равновесие между ними всегда неукоснительно соблюдалось. Этого требовали оба лагеря, и ни один из них не мог допустить, чтобы у другого было большинство мест в сенате. Когда территория Миссури, в свою очередь, обратилась с просьбой присвоить ей статус штата, там были созданы плантации, использующие невольничий труд. Джеймс Толмедж из Нью-Йорка попросил принять Миссури в Союз только при условии, что туда не привезут новых рабов и что будут освобождены дети чернокожих, но Юг тут же запротестовал. На Севере бывшие федералисты использовали эту ситуацию как средство разжигания фракционной розни и возможность «вновь водрузить свою партию на коня». Старик Джефферсон проявил сильное беспокойство: «Словно ночной колокол, извещающий о пожаре, этот чудовищный вопрос пробудил и ужаснул меня. Я сразу воспринял его как похоронный звон по Союзу». Возможно, было рано бить тревогу, но Джефферсон был прав, почуяв серьезную опасность для будущего. Предварительно был согласован некий компромисс. Мэн (который только что отделился от Массачусетса) был принят в качестве рабовладельческого штата, что позволило сохранить равновесие в Союзе и в сенате. Кроме того, была достигнута договоренность о том, что отныне рабство будет запрещено на всей территории Соединенных Штатов Америки к северу от широты 36°30′, за исключением Миссури. Добрые чувства восторжествовали, но нетрудно было догадаться, что дурные еще ждут своего часа.

Работорговля в США. Литография. 1830