1. Некоторые историки считают, что избрание Джефферсона сродни второй американской революции. Это, разумеется, преувеличение, но с Джефферсоном к власти действительно пришла новая политическая философия. Вашингтон и Адамс верили в свободу, а не в демократию. Джефферсон, напротив, верил в американский народ. Воспитанный отцом — фермером и первопроходцем, «он любил соседей по границе, а те в свою очередь любили его». Именно тогда он сформировал свои представления о том, какой должна быть политика Америки, точнее, три ее основных тезиса, от которых он никогда не отступал. Первый — превосходство децентрализованного правительства. Все меры, направленные на консолидацию центральной власти за счет штатов, казались ему «замаскированной политикой тори». Он считал, что лучше всего — местное самоуправление, поскольку для людей мелкие дела, в которых у них есть личный интерес, гораздо понятнее, чем крупные, где их легко обмануть. «Наша страна слишком велика для того, — говорил Джефферсон, — чтобы всеми ее делами вершило одно правительство. Слуги общества, находящиеся на таком удалении и без надзора своих избирателей, не смогут хорошо управлять страной и уделять должное внимание мелким повседневным делам общественной жизни; с другой стороны, избиратели будут лишены возможности контролировать своих избранников, что способствует коррупции, казнокрадству и расточительству». Второй тезис: он верил в превосходство аграрной цивилизации над городской. «Сельскохозяйственные труженики — это богоизбранный народ, если у Бога когда-либо был избранный народ… Падение нравов среди масс фермеров — феномен, примера которому невозможно сыскать ни в одной эпохе, ни у одной нации». Третий тезис: власть, данная Конституцией Верховному суду, возмущала Джефферсона: «Больше всего я опасаюсь всесилия федеральной судебной системы… Как можно называть республиканским правительство, в котором большая часть высшей власти никак не зависит от нации?» Любая сила, лишенная постоянного надзора народа, казалась ему незаконной.
2. Но если новый президент и отличался от предшественников своей доктриной, то по своим манерам он был культурным и жизнерадостным виргинцем. Философ XVIII века и политик XIX, он с непревзойденным мастерством поставил философию на службу политике. Аристократ по рождению, облику и культуре, он напускал на себя демократичную простоту, иногда доходившую до внешней неряшливости. Он принимал британского посла в домашних шлепанцах, что задело дипломата. Но это делалось отнюдь не по небрежности; он не уважал англичан, хотел показать свою независимость и прекрасно понимал, что этот ставший легендой эпизод только привлечет к нему избирателей. «Я стараюсь, — говорил он, — не делать никакой разницы, пишу ли я самому могущественному или самому ничтожному человеку в мире». Так оно и было, но забавно, что он счел нужным заявить об этом во всеуслышание. Он утверждал, что он человек на редкость спокойный. Но за этим спокойствием бушевали страсти. «Я поклялся перед Богом, что не допущу никакой тирании, угнетающей дух человека». Он опасался богатых, могущественных, высокомерных. Его любовь была направлена на обездоленных и скорее на фермеров, чем на рабочих. Высокомерные отвечали ему тем же недоверием. В Филадельфии даже во времена своего вице-президентства он не был вхож в дома «порядочных людей». Однако с ним было приятно общаться. И хотя у него полностью отсутствовало чувство юмора, но были утонченность и вкус. Он отличался огромной любознательностью, обладал энциклопедической памятью, хотя энциклопедичность его была элементарной и грешила лакунами. Он вкусил ото всех наук, знал немного по-гречески, немного по-латыни, немного по-французски. Он утверждал, что за девятнадцать дней на корабле освоил испанский, имея при себе лишь «Дон Кихота» в качестве учителя. Питая маниакальную приверженность к механическим приспособлениям, причем самым необычным, он заполонил ими свой дом в Монтичелло: установленный в помещении флюгер указывал направление ветра, дверь открывалась при помощи противовеса, бутылки из погреба поднимались к столу хозяина специальным блочным механизмом. Ему нельзя было отказать во вкусе; имение Монтичелло, построенное по его собственным рисункам, было очаровательно, а позже он спроектировал Университет Виргинии с его извилистыми змеевидными кирпичными стенами — самый прекрасный архитектурный ансамбль на континенте и один из самых красивых в мире. Ему так нравилось реформировать все то, за что он брался, что он даже решил обновить Евангелие и соединить все четыре книги в единый сплошной повествовательный текст. Его популярность удивляла даже Гамильтона и Вашингтона, ведь он не был ни оратором, ни воином. Просто народ чувствовал и знал, что Джефферсон доверяет ему. Оптимизм — самое типичное американское свойство. Джефферсон по натуре был оптимистом, а Адамс — пессимистом; и именно поэтому американцы голосовали за Джефферсона.
Один доллар с портретом президента Адамса. 2007
Гилберт Стюарт. Портрет Томаса Джефферсона, третьего президента США. 1805
3. Француз, майор Ланфан, разработал план устройства новой федеральной столицы на берегах Потомака. В его огромном и хорошо продуманном проекте был предусмотрен Капитолий — место заседаний конгресса, элегантный дом для президента, проспекты, площади, памятники. Но в 1800 году строительная площадка Вашингтона представляла собой непролазную грязь, где возвышался незаконченный Капитолий, а город состоял лишь из нескольких хижин для чернокожих. Тем не менее именно здесь было решено провести церемонию инаугурации: Джефферсон приехал за несколько дней до 4 марта и с присущей ему скромностью поселился в пансионе Конрада. В назначенный день он отправился пешком в Капитолий, «одетый в простой костюм, сшитый из сукна, сотканного в Америке». Председатель Верховного суда Джон Маршалл, креатура Адамса, ненавидевший Джефферсона, попросил его произнести слова присяги и поклясться на Библии. Затем президент зачитал свою инаугурационную речь. «Порядочные люди», опасавшиеся, что в лице Джефферсона они встретят нового Робеспьера или Марата, вероятно, испытали облегчение, услышав его призыв к примирению. Борьба была суровой, но она завершена. Все должны подчиняться законам, работать ради общего блага и не забывать священный принцип, «что хотя воля большинства и должна побеждать во всех случаях, эта воля, чтобы быть справедливой, должна быть разумной, и меньшинство имеет равные права, защищенные законами, которые это равенство обеспечивают»… И еще: «Но любое разногласие мыслей не является разногласием принципов. Мы называли разными именами братьев наших, которые исповедовали один и тот же принцип. Все мы — республиканцы, все мы — федералисты».
Виргинский университет — детище Джефферсона. 1826
4. Что именно он имел в виду? Обе стороны тщетно пытались это понять. Возможно, то, что вся страна выступает за республику против монархии и за федеральное правительство против беспорядков. Президент заявил о терпимом отношении ко всем, даже к тем, кто якобы враждебно настроен по отношению к Союзу; о равной справедливости для всех; о свободе печати; о свободе мысли; о поддержке штатов в защите их прав; о мирной торговле и честной дружбе со всеми нациями, но предостерег от долгосрочного альянса с любой из них. «Иногда говорят, — продолжал он, — что человеку нельзя доверить право руководить собой… Или, может, где-то с Небес снизошли непорочные ангелы в виде королей, которые этим человеком будут править?» Джефферсон считал, что хорошее правительство должно позволять людям свободно выполнять свою работу. Он хотел бы погасить долг, а значит, сократить расходы, урезать персонал, избежать войны. «Я за строгое, скромное и простое правительство, которое сделает все возможное для выплаты национального долга. Я враждебно отношусь к приумножению числа государственных служащих и окладов исключительно ради удовлетворения собственных сторонников».
Уильям Бёрч. Вид старого здания Капитолия в Вашингтоне. Ок. 1800
5. Когда церемония закончилась, Джефферсон так же пешком вернулся в пансион Конрада. Именно там он сформировал свой кабинет. Госсекретарем назначил Мэдисона. Оба они были из Виргинии, и Джефферсон испытывал к Мэдисону отеческую любовь. И не потому, что у них была большая разница в возрасте — Джефферсону было пятьдесят восемь лет, а Мэдисону пятьдесят, — просто президент был крепко сбитым и высоким, а государственный секретарь — маленького роста и тщедушным. Руководство казначейством Джефферсон передал недавно получившему американское гражданство Альберту Галлатину, уроженцу Женевы, другу мадам де Сталь и английского банкира Бэринга. Избранный в конгресс Галлатин проявил себя подлинно финансовым гением. Из-за неистребимого французского акцента речь этого трансатлантического Неккера было сложно понять, но все искупала ясность его идей. Республиканцы-демократы стремились отменить последние законы федералистов. Действие временно принятого Закона о подстрекательстве закончилось само по себе. В Закон о натурализации были внесены поправки, и обязательный срок проживания в стране изменен с четырнадцати до пяти лет. Налог на виски был аннулирован, к огромной радости приграничных фермеров, которые еще больше полюбили Джефферсона. Галлатин подсчитал, что федеральный доход составит около десяти миллионов шестисот тысяч долларов в год, и за счет сокращения расходов на армию и флот можно будет тратить всего три с половиной миллиона долларов, что позволит ежегодно уменьшать национальный долг на семь миллионов долларов. Через несколько недель Джефферсон переселился в президентский дом, который в шутку называли «дворцом», он был еще в лесах, когда Эбигейл Адамс провела торжественную церемонию его открытия. «Дворец» был тогда недостроен, и, в частности, там не было лестницы. На своих приемах Джефферсон решил игнорировать все предписания иерархии. Гостей рассаживали pêle-mêle («пель-мель», смесь — это слово он привез из Франции). Он считал, что «все люди совершенно равны, будь то соотечественники или иностранцы, знатные вельможи или простые смертные, и что к ним следует относиться как к таковым». Теперь уязвленные послы могли наблюдать, как их почетные места занимали более проворные конгрессмены. Но еда была достойна Виргинии, гостеприимство — южным и неисчерпаемо щедрым, а разговоры — блестящими. Джефферсон был вдовцом, прекрасная Долли Мэдисон, жена госсекретаря, исполняла роль первой леди.
Рембрандт Пил. Портрет Альберта Галлатина, министра финансов США. 1805
6. «Мы все республиканцы, мы все федералисты». В речи Джефферсона эта фраза звучала красиво, в действительности следовало учитывать чувства партии. А партия требовала новых должностей. Адамс вплоть до последней минуты заполнял все вакансии федералистами, и эти «полуночные назначения» связывали руки Джефферсону. «Государственные служащие редко умирают и никогда не выходят в отставку», — говорил он. Сторонники нового порядка настаивали на чистке всей администрации. Для Джефферсона, который только что объявил и проповедовал примирение, это было непросто. «Политика мистера Джефферсона — успокаивать Север, предоставив ему места, и полагаться на Юг, защищая принципы Конфедерации», — утверждали недовольные. Он не мог устоять перед слишком сильным давлением и был вынужден, как то позволяла Конституция, увольнять чиновников, чьим единственным преступлением было наличие собственных убеждений. Так выглядел первый опыт «системы чистки» партийных кадров, которой предстояло стать одной из незаживающих ран американской политической жизни. Джефферсон прибегал к ней весьма редко.
7. Самой важной сделкой президентства Джефферсона стала покупка Луизианы. Эта огромная территория, намного превышавшая по площади штат, который сегодня так называется, включала в себя большую часть долины Миссисипи, которую в 1763 году Франция уступила Испании. Та признала право Америки на навигацию по Миссисипи и право экспортной торговли через порт Нового Орлеана. Эти два права были жизненно необходимы для местных американских жителей Огайо, то есть фермеров Запада, для которых речное судоходство было единственно возможным торговым путем. Они вновь забеспокоились, когда узнали, что в 1802 году Испания по тайному договору вернула Луизиану Франции в обмен на Тоскану. Бонапарт, тогда в зените славы, оказался более опасным соседом, чем слабая Испания, и вызывал страх у американцев. Они не ошиблись. Талейран, знаток Америки, подталкивал первого консула к созданию Французской империи и к воссоединению через долину Миссисипи связей между Луизианой и Канадой, причем, возможно, путем повторного завоевания последней, аннулировав договор 1763 года. Чтобы подготовить эту операцию и обеспечить для нее базу, в Сан-Доминго, где, бросив вызов Франции, установил диктатуру темнокожий Туссен-Лувертюр, был направлен генерал Леклерк. Он одержал победу над темнокожим Бонапартом, но вскоре скончался от желтой лихорадки, косившей его армию. Джефферсон, друг и поклонник Франции, тем не менее сразу же понял, что, если она займет устье Миссисипи, Соединенным Штатам останется только броситься в объятия Англии. Он поручил Монро и Ливингстону провести переговоры с Францией и предложить ей пятьдесят миллионов франков за приобретение Нового Орлеана и Флориды, а в случае отказа — три четверти этой суммы за остров Новый Орлеан. В противном случае переговорщики должны были попросить территорию на левом берегу Миссисипи; ну и как последний вариант — неотъемлемое право на навигацию и использование порта для перевалки товаров. В случае же полного провала переговоров Монро и Ливингстон должны были немедленно начать переговоры с Англией.
Дворец президента (Белый дом) в Вашингтоне. Гравюра начала XIX века
«Под моими крыльями все процветает». Вид Нового Орлеана и его гавани. 1803
Покупка Луизианы. Монро и Ливингстон у Талейрана 30 апреля 1803 года. Литография. 1904
8. Американские посланцы были потрясены, когда Талейран ответил: «Купить Новый Орлеан? А почему только Новый Орлеан? Не лучше ли всю Луизиану?» Правда заключалась в том, что события в Сан-Доминго были крайне не по душе французам. К тому же первому консулу нужны были деньги, и, в случае необходимости начать войну с Англией, он не хотел ослаблять себя, распылив свою армию, а тем более посылать ее на далекий континент, где Англия, владычица морей, легко взяла бы верх. Произошел короткий торг, и за шестьдесят миллионов франков американцы купили целую империю. Эта сделка была не в стиле Джефферсона: «Воспользовавшись своей исполнительной властью, этот приверженец строгой экономии только что потратил сумму, равную трем четвертям от общего долга, который Гамильтон, с разрешения конгресса, взял на себя. Этот поборник буквы закона приобрел иностранные земли и предоставил американское гражданство их обитателям. Подобные действия даже не были перечислены в его полномочиях, указанных в Конституции». Он прекрасно отдавал себе отчет в нелогичности своей позиции, но также понимал, что от этих переговоров зависит будущее страны. Покупка Луизианы больше чем вдвое увеличивала протяженность Соединенных Штатов. Она гарантировала американцам свободную навигацию по Миссисипи, иначе говоря, экономическое будущее Западу. Она значительно укрепила военную безопасность. Западная граница была определена настолько нечетко, что весь континент мог стать американским. Прежде чем ратифицировать договор, Джефферсон хотел бы принять поправку к Конституции, дающую ему юридическое право подписи. Но Ливингстон и Монро давили на него: Талейран и Бонапарт могли передумать. Он подписал, и сенат ратифицировал его решение.
9. Можно сказать, что именно Томас Джефферсон сделал Соединенные Штаты континентальной державой. Он не только дал своей стране Луизиану, но первым направил сухопутную экспедицию к Тихому океану. До западного побережья часто добирались испанские, английские, американские и русские мореплаватели. Было известно, что на западе с высоких гор в океан стекает огромная река. Один исследователь записал ее название: Орегон. С 1783 года Джефферсон мечтал занять территорию, расположенную «между двумя океанами», дарованную первым колонистам королевскими хартиями, и направить экспедицию от Миссисипи к Тихому океану. Однако в то время не смогли найти на это денег. Но в 1803 году, уже будучи президентом, он получил от конгресса две тысячи пятьсот долларов «на литературный проект». Эта странная формулировка должна была отвлечь внимание Англии, также имевшей свои виды на этот регион. Исследовательскую экспедицию было поручено провести двум молодым людям Льюису и Кларку. Мериуэзер Льюис был секретарем Джефферсона, президент высоко ценил его мужество, твердость, знание жизни индейцев, правдивость. Более романтического путешествия невозможно себе представить! Льюис и Кларк поднялись вверх по реке Миссури, совершили переход через Скалистые горы, с запада спустились вниз по реке и, наконец, в устье реки Колумбия услышали плеск волн Тихого океана. Эта экспедиция имела огромное значение, обеспечившее в дальнейшем права Америки на земли в этом регионе.
10. Считается, что самых больших успехов Джефферсон достигал, когда шел наперекор собственным принципам. Этот пацифист развязал войну, вел ее на территории, удаленной от Америки на четыре тысячи миль, и выиграл ее. Крошечную войну. Берберские пираты из Северной Африки со времен Средневековья грабили всех мореплавателей мира, кроме тех, кто мог постоять за себя. Со дня провозглашения независимости Соединенных Штатов британский флот перестал защищать их торговые суда, а берберские пираты обращались с ними из рук вон плохо. Что делать? Необходимо было платить дань султану Марокко, алжирскому бею, бею Туниса и паше Триполитании. Это было унизительно, аморально и к тому же бессмысленно, поскольку аппетиты пиратов постоянно росли. Соединенные Штаты в результате выплатили им почти два миллиона долларов. Джефферсон решил, что это уж слишком, и послал в Средиземноморье небольшую эскадру против триполитанского паши. Когда американский фрегат «Филадельфия» сел на мель, берберы взяли в плен офицеров и матросов. Лейтенант Стивен Декейтер позже сумел приблизиться к фрегату, поджег и взорвал его, чтобы он не достался паше. Затем небольшая группа сухопутных войск под командованием американского консула в Тунисе завладела городом Дерна (в память об этом одна из улиц Бостона все еще называется Дерна-стрит). Напуганный паша отступил. Именно во время этой кампании в Средиземноморье американский флот, проявивший такую решимость и героизм, завоевал уважение европейских моряков и стал осознавать собственную значимость.
Чарльз М. Рассел. Трансконтинентальная экспедиция Мэриуэзера Льюиса и Уильяма Кларка. Литография. 1905
11. Сделка c Луизианой еще не была завершена. Креолы Нового Орлеана поняли, что Луизиана станет штатом, и было очевидно, что принципы Джефферсона не позволят ему навязать другому народу власть извне. Но конгресс отказался включить Луизиану в Союз и дал ей статус территории. Это было чрезвычайно обидно. С другой стороны, Джефферсон был уверен, что купленная территория включает Флориду и Техас, но Испания и Франция это отрицали. Начался тайный торг, что вызвало недовольство истинных республиканцев. Один из членов партии, красноречивый и строптивый Джон Рэндольф из Роанока, стал яростно нападать на Джефферсона, а другому — Аарону Бёрру в голову пришла экстравагантная мысль создать свою личную империю во Флориде или в Мексике. С 1805 года Бёрр уже не являлся вице-президентом. Блестящий, циничный нью-йоркский босс в течение нескольких лет лелеял высокие политические надежды. Выборы 1800 года их разрушили. Не получив поддержки Джефферсона, вице-президент оказался в тупике. Он пытался найти выход, баллотировался на пост губернатора Нью-Йорка, но проиграл Гамильтону, который назвал его «опасным человеком», и на этом для Бёрра все было кончено. Тогда он вызвал Гамильтона на дуэль и хладнокровно убил его. Таким образом, выстрел авантюриста прервал жизнь гения, смельчака и человека чести, который, возможно, неправильно понимал Америку XVIII века, но блестяще подготовил Америку следующего столетия. Гамильтон умер разорившимся, оставив вдову и детей. Что касается Аарона Бёрра, то эта дуэль, практически убийство, положила конец его политической карьере. Не найдя применения в собственной стране, он пустился в отчаянные и постыдные предприятия. Попросил у англичан два миллиона долларов на отделение от Союза западных провинций, вымогал деньги у испанцев, а затем вступил в сговор с генералом Уилкинсоном, собираясь напасть на испанские колонии и провозгласить себя императором Мексики. Но Уилкинсон его выдал, и Джефферсон арестовал Бёрра за измену. Тот предстал перед расширенной коллегией присяжных и был оправдан благодаря красноречию председателя Верховного суда Джона Маршалла, который к месту напомнил определение измены и доказал, что к данному делу оно неприложимо. Но если Бёрр и не был изменником, в Америке для него все было кончено, и ему пришлось отправиться в добровольное изгнание в Европу. Там какое-то время он пробавлялся за счет непонятных махинаций, сожительствуя со служанками. Позже он вернулся в США, женился на богатой вдове и, обратившись к своей первой профессии, снова стал успешным адвокатом.
Схватка американских моряков под командованием Декейтера с берберийскими пиратами. Гравюра. 1804
12. Между тем Наполеон и Великобритания боролись за мировое господство, и эта борьба гигантов всколыхнула воды всех морей. Для комплектования своего флота англичане прибегали к «принудительной вербовке матросов»; они останавливали корабли во всех океанах, обыскивали их и, если находили в судовой команде англичан, шотландцев, ирландцев или валлийцев, арестовывали их и заставляли служить в составе королевского флота. Вскоре они стали так же обходиться и с американскими кораблями. Правда, некоторые матросы, дезертировавшие из британского флота, разжились фальшивыми американскими паспортами, но многие американцы, облыжно обвиненные в том, что они англичане или ирландцы, подверглись насильственной вербовке. Если Государственный департамент подавал жалобу в Foreign Office, приходил ответ, что либо данного человека не могут найти, либо он в плавании либо уже умер. Самый громкий случай произошел с американским фрегатом «Чесапик», путь которому заблокировал английский фрегат «Леопард» якобы в поисках дезертиров. Когда капитан отказался пустить англичан на борт, фрегат обстрелял «Чесапик»: трое были убиты, восемнадцать человек ранены. Это оскорбление американского флага, случившееся в мирное время (1807), вызвало огромное, единодушное и законное возмущение. «Нападение на „Чесапик“ объединяет в безысходном отчаянии всех американцев, независимо от партийной принадлежности», — сказал Джефферсон и позднее добавил: «Мне оставалось лишь разомкнуть руки, сдерживающие войну». Но Джефферсон не хотел войны, и тон его заявления был настолько сдержанным, что вспыльчивый Джон Рэндольф даже заметил, что оно скорее походит на извинительное письмо. Для нейтральных стран ситуация на море стала недопустимой. Тайный совет Великобритании возбранял торговлю с европейскими портами. Декреты Наполеона (Берлин, 1806; Милан, 1807) запрещали всякую торговлю с Британскими островами и приказывали захватывать корабли, идущие из Англии или ее колоний. Какая же участь между приказами Совета и декретами ожидала судовладельцев-янки? В этих трудных обстоятельствах оставалось лишь воспевать их умения и мастерство, нежели уповать на процветание.
Дуэль Аарона Бёрра с Александром Гамильтоном в 1804 году. Гравюра XIX века
13. Джефферсон полагал, что заставит уважать Америку с помощью так называемого мирного принуждения. Под этой странной и противоречивой формулировкой он подразумевал старый метод: разрыв торговых отношений. «Торговля с нами для них так важна, — наивно утверждал он, имея в виду французов и англичан, — что они не колеблясь все равно будут покупать наш товар, даже если единственной ценой, которую мы затребуем, будет справедливость». Член партии Джефферсона Джон Рэндольф протестовал против этого milk and water bill (закона о молоке, разбавленном водой), утверждая, что этот закон «вызывает такое презрение, что вряд ли привлечет внимание даже самого захудалого европейского государства». Следует заметить, что факты подтвердили слова Рэндольфа. Монро, направленный в Лондон на переговоры, так ничего и не добился. Американское эмбарго, наложенное на всю внешнюю торговлю (22 декабря 1807 года), принесло гораздо больше вреда самой Америке, чем Франции или Англии. Впрочем, сами американские судовладельцы его не соблюдали. Стоимость перевозок была настолько высока, что они шли на любой риск. В результате в 1808 году по Байонскому предписанию Наполеона любое американское судно, зашедшее во французский порт, объявлялось собственностью Франции. «Ибо это не могут быть суда Соединенных Штатов, — заметил он иронически, — в этом случае они бы соблюдали эмбарго; выходит, это английские суда, замаскированные под американские».
Ирвин Джон Биван. Обстрел американского фрегата «Чесапик» британским фрегатом «Леопард» в 1807 году. XIX век
14. Судовладельцы-федералисты стали интересоваться, долго ли еще их будут приносить в жертву аграрному пацифизму вашингтонского «шарлатана». «Я сниму эмбарго, — уведомил Джефферсон Париж и Лондон, — если будут отменены приказы Совета и декреты». Джордж Каннинг с иронической вежливостью ответил, что «ее величество была бы рада, если бы сняли эмбарго, которое доставляет столько неприятностей американскому народу», но, однако, подтвердил приказы в Совете. В Новой Англии возмущение грозило перерасти в восстание, а на некоторых городских собраниях даже велись разговоры об отделении. За три дня до инаугурации своего преемника Джеймса Мэдисона (март 1809-го) Джефферсон был вынужден пойти на попятную. Он отменил эмбарго. Насколько блестящими были первые четыре года его президентства, когда была куплена Луизиана, настолько посредственными оказались четыре года его второго срока. Джон Рэндольф сравнил их с библейскими тощими коровами, которые пожрали тучных коров. В конце концов Джефферсон сам начал задаваться вопросом, избежит ли страна войны. «Возможно, — написал он другу, — кит в океане устанет от одиночества, которое сам и создал в этой стихии, и вернется к честным принципам; возможно, его приятель-вор поймет, что виноград кислый… Мне кажется, что в жизни человека достаточно одной войны, а мы с Вами уже прошли ее, утратив всякое желание испытать другую. Но если это все-таки неизбежно, мы должны участвовать в ней как настоящие мужчины, пусть и немолодые, но еще способные свершить что-то достойное…» Он был счастлив передать бразды правления Мэдисону, которого сам выбрал в качестве преемника и препоручил партии. Он говорил: «Ни один каторжник, освобожденный от своих цепей, не испытал такого облегчения, как я, когда с меня сняли оковы власти».
Карикатура на Закон об эмбарго: Джефферсон и эмбарго в виде черепахи не позволяют контрабандисту продать бочонок рома британцам. 1807