1. В 1789 году из Франции стали поступать потрясающие новости. Четырнадцатого июля парижане взяли штурмом и разрушили старинную королевскую крепость Бастилию; 4 августа французская аристократия в великодушном порыве отказалась от своих привилегий.

Неужели во Франции, как и в Америке, свершится «умеренная» революция? Неужели молодая республика послужила примером старому королевству? Долгое пребывание Франклина в Париже, его популярность, легенды о нем, рассказы офицеров Рошамбо и путешественников, безусловно, способствовали тому, что у французов проснулась жажда перемен. И коль скоро существует континент, на котором восторжествовали Добродетель, Простота и Свобода, то почему бы не пойти по его стопам? И в особняке Лафайета, и в резиденции Джефферсона проходили долгие тайные собрания. «Ночь чудес» 4 августа стала делом рук влиятельной группы молодых аристократов — ее престижу весьма способствовали рассказы об американской войне, — во главе которой стоял виконт де Ноай, свояк маркиза де Лафайета. После штурма Бастилии ключ от крепости был отправлен Джорджу Вашингтону, «поскольку ее ворота смогли распахнуться только благодаря принципам Америки». Декларация прав человека и гражданина повторяла американские декларации. Франция дала Америке Лафайета, та вернула долг сторицей, подарив Франции Джефферсона, который призывал своих парижских друзей сохранять радикальность в мыслях и умеренность в действиях, — привычное сочетание для англосаксонских стран, но весьма ненадежное — для романоязычных. «Вы замените Франклина?» — спрашивали у Джефферсона французские министры. «Я ему наследую, заменить его невозможно», — был ответ Джефферсона. Он не мог даже предположить, насколько он близок к истине.

Жан-Батист Лесюэр. События Французской революции в Париже — демонстрация бюстов герцога Орлеанского и Неккера, 12 июля 1789 года. Гуашь. 1789–1790

Неизвестный художник. Взятие Бастилии. Конец XVIII века

2. Вначале новости из Франции будоражили американцев. Они гордились тем, что им подражают, гордились молодыми офицерами, своими духовными сыновьями, гордились тем, что в день смерти Франклина (17 апреля 1790 года) парижское кафе «Прокоп» было затянуто черной тканью, на люстры накинуты траурные вуали, а на двери висела надпись: «ФРАНКЛИН УМЕР». Многие хотели бы, чтобы эта революция, как в Соединенных Штатах, была вовремя остановлена и власть осталась в руках знати. Но затем, узнав, что насилие во Франции нарастает, Америка крайне встревожилась. Без сомнения, оно было оправдано угрозой насилия. Но американские священнослужители выразили протест против жестокого обращения с духовенством во Франции, а все американцы гневно осуждали расправу, которую революционные трибуналы чинили над невинными гражданами. В Англию, а позднее и в Америку хлынули беженцы, спасаясь от гильотины, они описывали ужасы режима. Бёрк, некогда защищавший Американскую революцию, яростно обрушился на Французскую. «Тридцать тысяч экземпляров „Размышлений“ Бёрка были раскуплены благонамеренными гражданами; сто тысяч экземпляров „Прав человека“ — уже целой толпой…» «Права человека» — памфлет Томаса Пейна, который, не зная ни слова по-французски, стал членом Конвента. Пейн высмеял жалость, проявленную Бёрком к жертвам террора: «Он оплакивает оперение, но ему нет дела до умирающей птицы». Главный тезис Пейна: раз Французская республика — это демократия, она имеет любые права, вплоть до права пренебрегать законом. «Если вся нация, целиком, решает что-то сделать, значит она имеет на это право». Но убеждение, что воля народа выше любой конституции, было прямо противоположно доктрине американских отцов-основателей, и последовала мощная ответная реакция. Молодой бостонский юрист Джон Куинси Адамс (сын Джона Адамса) блестяще ответил Пейну под псевдонимом Publicola. Он напомнил ему о правах меньшинств: «Если большинство не подвластно ни человеческому, ни Божьему закону и не ведает иных правил, кроме собственного блага, какая же безопасность может быть уготована гражданам страны и как могут быть гарантированы их неотъемлемые права?..» Зато Джон Адамс, отец Публиколы, осуждая демократию вообще, взял за пример революционную Францию. «Помните, — поучал Адамс, — демократия не бывает вечной. Ее запал быстро иссякает, и очень скоро она оборачивается против самой себя. Не было ни единой демократии, не завершившейся самоубийством».

Ключ от Бастилии и доныне хранится в бывшей резиденции президента Вашингтона в Маунт-Верноне

Томас Пейн и права человека. Английская карикатура. 1792

Джон Синглтон Копли. Портрет Джона Куинси Адамса. 1796

3. Потом наступил террор, и Америка разделилась надвое. «Французская революция, — сказал один американец, — прорыла красную борозду не только в истории Франции, но и в истории Америки. Она не просто раскалывала партии, она формировала их, проводила границы, наделяла девизами и внушала чувство горечи». Одна половина страны разглядела лишь борьбу между угнетенным народом и тираном и встала на сторону народа против тирана; другая половина усматривала лишь борьбу между элитой и народом, между религией и атеизмом и заняла сторону элиты и религии. Когда революционная армия победоносно отразила вторжение, американские массы пришли в неописуемый восторг. Среди передовых умов вспыхнули революционные настроения. «Гражданин Адамс… Гражданин Джефферсон…» Демократические общества копировали французские клубы. Кинг-стрит в Нью-Йорке переименовали в Либерти-стрит. Однако федералисты обращали внимание на жестокость якобинцев. Говернер Моррис, сменивший Джефферсона на посту посла Соединенных Штатов в Париже, вступил в сговор, надеясь спасти короля Людовика XVI, и попытался организовать его побег. Должно быть, Вашингтон рекомендовал ему соблюдать осторожность: «Во Франции говорят, что вы покровительствуете аристократии и враждебно настроены к революции». Этот конфликт разделял не только классы, но и штаты Америки. Юг в подавляющем большинстве был за Францию, не столько из-за якобинства, сколько из-за ненависти к англичанам. Новая Англия выступала против Франции, смешивая пуританство и англоманию. Слово «якобинец», звучащее оскорбительно в лексиконе правящих классов, стало хвалебным на языке оппозиции. В Филадельфии целая толпа собралась под окнами миссис Бинэм, жрицы федерализма, чтобы спеть ей «Марсельезу». В Бостоне все, кто не жаловал Бэкон-стрит[5], быстро приобрели ярлыки якобинцев. В Чарлстоне богатые плантаторы щеголяли трехцветными кокардами, а потомки гугенотов мстили Людовику XIV, празднуя казнь Людовика XVI. Эти распри стали еще более ожесточенными, когда в Соединенные Штаты прибыл гражданин Жене, новый посланник Французской республики.

Французская Декларация прав человека и гражданина. Живописная версия Жан-Жака-Франсуа Ле Барбье. 1789

4. Гражданин Жене до революции был королевским служащим. Его отец, главный делопроизводитель министерства иностранных дел, хорошо знал Франклина и Джона Адамса, который даже водил маленького Эдмона Жене вместе с собственным сыном Джоном Куинси Адамсом в версальский зверинец. Тот сменил своего отца в кабинете Верженна. В тот момент, как того требовали происходящие события и его карьера, политические взгляды Жене стали резко меняться, а его революционное рвение не осталось незамеченным. Томас Пейн, оракул ассамблей по американским вопросам, вместе с поэтом Джоэлом Барлоу предложили отправить Жене в Соединенные Штаты. Жене был племянником мадам Кампан, первой камеристки Марии-Антуанетты, и Томас Пейн питал надежды отправить с ним в Америку короля и королеву Франции. Было ясно, что, если эти двое несчастных останутся в Париже, их ждет гильотина. Томас Пейн предвидел, что за границей, даже в дружественных странах, эта казнь произведет ужасное впечатление, и хотел заменить смертную казнь изгнанием. Его усилия оказались тщетными, однако Эдмон Жене получил назначение в Америку и вступил в должность. Его миссия заключалось в контроле за выполнением условий Американо-французского договора 1778 года, в котором предусматривалось, что в случае войны Соединенные Штаты будут оказывать помощь в обороне Вест-Индии и что порты обеих стран будут взаимно открыты для судов. Жене должен был вооружить каперов (пиратов), чтобы уничтожить английскую торговлю и попытаться отвоевать для Франции колониальную империю: Канаду, Луизиану и Флориду. Это была обширная программа, но грандиозные проекты не пугали гражданина Жене.

Пьер Анри. Портрет Говернера Морриса, посла США во Франции в 1792–1794 годах. 1798

Эзра Эймс. Портрет Эдмон-Шарля Жене, посла революционной Франции в США в 1793–1794 годах. 1809–1810

5. Когда Жене вышел на берег в Чарлстоне, увидел трехцветные кокарды и был с триумфом встречен гугенотами, он от радости просто потерял голову. Теперь он считал себя национальным кумиром, Франклином новой войны за независимость и, вместо того чтобы вручить верительные грамоты в столице, начал действовать на месте. Он открыл призывные пункты, приобрел корабли и нанял бывших американских офицеров для формирования армии Флориды. Он проявил похвальную энергию, которой предстояло столкнуться с непредвиденными препятствиями. Часть народа Соединенных Штатов всем сердцем поддерживала Жене, но у правительства его деятельность вызывала тревогу. Вашингтон хотел сохранить нейтралитет в войне между Францией и Англией. А это было нелегко. В договоре 1778 года все было четко прописано. Франция прежде исполняла его условия вплоть до победы; Джефферсон, которого Вашингтон вернул в Америку на должность госсекретаря, утверждал, что Соединенные Штаты, в свою очередь, тоже не могут игнорировать условий договора. Гамильтон и его сторонники заявили, что договор был заключен между Америкой и королем Франции, короля Франции больше нет, а те, кто отрубил ему голову, не слишком подходят для роли претендентов на его дипломатическое наследие. Джефферсон ответил, что договор был подписан не между Соединенными Штатами и Луи Капетом, а между американским и французским народами. Вашингтон считал договор действительным, и в этом он был солидарен с Джефферсоном; он считал нейтралитет желательным, в этом он тоже был солидарен с Гамильтоном. Но мог ли президент заявить о нейтралитете, когда, согласно Конституции, все решения о мире или войне должен был принимать конгресс? Джефферсон потребовал обратиться к конгрессу, поскольку не сомневался в благожелательном для Франции решении. Гамильтону удалось убедить Вашингтона выступить перед гражданами Соединенных Штатов с призывом не участвовать в военных действиях. Слово «нейтралитет» произнесено не было, что облегчило совесть Джефферсона, но даже в отсутствие этого слова все и так было ясно.

Демонстрация 20 июня 1792 года. Гравюра Жана Батиста Верите с оригинала Пьера Буийона. 1796

Фригийский колпак санкюлота с трехцветной кокардой. 1789

6. Естественно, Жене пришел в ярость. Дружественное правительство, более того, союзники Франции запрещают ему выполнять его миссию! Джефферсон весьма дипломатично пытался провести границу между позицией госсекретаря, которому, следуя воле президента, полагалось запрещать и осуждать действия гражданина Жене, и позицией гражданина Джефферсона, готового прислушаться к его откровенным высказываниям. А тот с горячностью утверждал, что обращается к американскому народу через голову президента. Ему действительно удалось всколыхнуть толпы в Филадельфии; появились гравюры, изображающие смерть Дж. В., где Вашингтону отсекали голову на гильотине. Некоторые, и в их числе Джон Адамс, опасались, что бунт, поднятый Жене, вынудит правительство вступить в борьбу на стороне французов; Гамильтон, несмотря на свой антиреволюционный настрой, смеялся над этими страхами. Жене по-прежнему пребывал в эйфории от собственной, как он полагал, популярности: «Я живу в разгар вечного праздника. Старик Вашингтон не может простить мне успеха и того пыла, с которым весь город устремился мне навстречу». В его честь устраивались обеды (четыре доллара с персоны), на которых распевали «Ça ira»[6]. Он полагал, что ему по силам свергнуть американское правительство, и повсюду, куда бы он ни приезжал, создавал клубы якобинцев. Но это были несбыточные иллюзии, и даже друзьям-республиканцам в конце концов надоела необузданность Жене. «Если мы от него не отречемся, он утянет нас за собой в пучину», — говорили они. Джефферсон сетовал: «Жене страшно усложняет мое положение…» — и теперь поддерживал президента в его политике невмешательства, хотя это «горькая пилюля, которую придется проглотить нашим друзьям». Акт о нейтралитете был принят самим конгрессом. Поскольку гражданин Жене продолжал чересчур успешно снаряжать каперов, требование Джефферсона отозвать его было удовлетворено (1794). Его преемник, гражданин Фоше, прибыл с приказом арестовать Жене и депортировать его во Францию, где его ждал трибунал. Вашингтон отказался от экстрадиции и тем самым спас Жене жизнь. Тот получил американское гражданство, женился на дочери губернатора Нью-Йорка, овдовел, женился вторично на дочери главного почтмейстера Осгуда, стал сельским аристократом, получал приличную ренту и скончался в 1834 году на берегах Гудзона.

7. Джефферсон ушел в отставку в декабре 1793 года и удалился в свое имение в Монтичелло. Но этот уход от дел был лишь видимостью. Джефферсон, опытный партийный лидер, из своего уединения готовил новые победы. Он завязал переписку со всеми важнейшими сообществами и поддерживал их энтузиазм многочисленными, лестными для них дружескими посланиями. Он создавал клубы и комитеты, контролировал и критиковал политику администрации. Подавая в отставку, он заявил, что устал от рвения, с которым Гамильтон, по-прежнему сохранявший свое влияние, добивается «от англичан пинков под зад». Сам Вашингтон считал, что нужно урегулировать англо-американские отношения. Соединенные Штаты имели много претензий: прошло уже десять лет, а англичане до сих пор не эвакуировали свои посты на Северо-Западе; некоторые английские чиновники в Канаде продолжали относиться к американцам как к врагам и настраивали против них индейские приграничные племена; с тех пор как Англия находилась в состоянии войны, она почти не заботилась о правах нейтральных стран и конфисковывала любые грузы, так или иначе связанные с Францией, что фактически позволяло ей очищать и все американские корабли. Судовладельцы Новой Англии были в бешенстве. «Нейтральное судно доставляет нейтральный груз», — говорили они. Но доводы того, кто сильнее, всегда перевешивают остальные, пусть даже справедливые. Наконец, под различными предлогами захватывали и похищали американских моряков и вопреки их воле отправляли служить в королевский военно-морской флот. Вашингтон счел необходимым вступить в переговоры с Англией и направил в Лондон председателя Верховного суда Джона Джея, ярого англофила, который не мог простить Франции ни ее католичества, ни ее революционного настроя. Джею нельзя было отказать ни в уме, ни в порядочности, но он был так падок на лесть, что в переговорах мог уступить по любому вопросу, едва заслышав дифирамбы в свой адрес. «Каждому человеку присущи какие-то слабости, а слабость мистера Джея — сам мистер Джей». Ему так понравилось в Лондоне, что он задержался там на два года. Затем вернулся с договором, вызвавшим настоящий скандал. Джей поддержал предложенный Англией договор о военной контрабанде, где вообще ни слова не говорилось о захваченных судах, похищенных моряках, требовании компенсации. Все, на что согласился лорд Гренвиль, — это обещание к июню 1796 года эвакуировать на Северо-Западе британские посты плюс пойти на несколько мелких уступок в Вест-Индии и Индии. Этот блестящий успех британской дипломатии представлял опасность для Америки. Федералисты не осмелились опубликовать договор Джея, который их оппоненты окрестили Договором Гренвиля. После тайного обсуждения сенат отказался ратифицировать его из-за одного из пунктов. Гамильтон был вынужден поддержать договор публично, но в частных беседах называл его «старушечьим рукоделием». Сенатор от штата Виргиния передал копию договора в редакцию газеты, и текст был опубликован. Разразился страшный скандал. Джея заклеймили позором, потом все как-то быстро забылось, и из чувства противоречия даже стали поговаривать о том, что договор в принципе не так уж и плох. Но республиканцы на выборах использовали его против федералистов, которые, как они утверждали, предали французских друзей Америки в угоду своим английским противникам.

Гилберт Стюарт. Портрет Джона Джея, первого председателя Верховного суда США (с 1789 по 1795). 1794

8. Во время пребывания Джея в Лондоне американский генерал Уэйн преподал решительный урок индейцам и очистил нынешнюю территорию Детройта и Чикаго. На той же неделе Вашингтону пришлось вызвать ополченцев, чтобы призвать к порядку фермеров Пенсильвании, восставших против налогов Гамильтона, и в частности против косвенного налога на виски. Фермеры Запада, производители спиртного, выступили с протестом. Они всегда изготавливали виски из излишков кукурузы, поскольку транспортных средств, чтобы экспортировать эти излишки, у них не было, и теперь они отказывались платить непонятный налог — этот отказ выглядел в их глазах таким же актом справедливости, как некогда восстание против британского парламента. Мятежники были те же самые, сменился только тиран. И хотя эти протесты не были ни особенно массовыми, ни чересчур опасными, Вашингтон решил воспользоваться ими для демонстрации силы федерального правительства. Он добился успеха быстро и без кровопролития, но негодование фермеров было на руку республиканцам в их избирательных кампаниях. После этой победы Гамильтон подал в отставку. Поскольку причитающиеся ему три тысячи пятьсот долларов не могли обеспечить безбедного существования, он был вынужден вновь заняться частной адвокатской практикой. Он продолжал писать, вдохновлять и бороться, но впал в глубокую меланхолию. Чувствуя себя чужим по духу в этой стране, которую сам и помог основать, прирожденный аристократ в демократическом по природе обществе, он не верил в будущее дела, начатого им и его друзьями. «Каждый день я все сильнее и сильнее убеждаюсь в том, что американский мир создан не для меня». Он был прав: американский мир не был создан для него, но современная Америка в значительной степени была создана им.

Восстание фермеров в Пенсильвании в 1794 году (акциз: смола и перо). Гравюра XIX века